Мы встретимся!

Глава первая. Осада

Играть со временем опасно. Брать в долг, затаивать про запас, как карту, в надежде козырнуть «прикупом» в определённых обстоятельствах – действия на первый взгляд безобидные и даже позитивные в отношении, например, карьерного роста. Однако в будущем, оглядывая судьбу, как шкатулку с драгоценным содержимым, мы видим, что подобные фривольные действия ума нам сослужили недобрую службу.  Но кто, скажите, вопреки бедовым предсказаниям собственного сердца, не баловал «прикупом» автобиографию?
Играть со временем в режиме онлайн опасно по одной простой причине: мы никогда не знаем истинный смысл происходящего. И то, что нам представляется порой бесполезной потерей времени, может на самом деле по прошествии лет оказаться очень нужным и очень важным. Вот послушайте.

Одному моему знакомому надоело жить, как все. Надоело учиться. Надоело каждый вечер возвращаться под утро домой, выслушивать справедливые упрёки матери, утром наспех чистить зубы и бежать в институт. В институте досыпать на лекциях, скучать на семинарах, после занятий пить с приятелями пиво, а под вечер брать портвейн и искать приключения…
Плюнул он на всё это и по собственному желанию ушёл в армию со второго курса института. Решил круто сменить житейский фарватер. Однако уже на третий армейский день усомнился в правильности принятого решения. Понял, что плюнул в обстоятельства, а попал в самого себя. На четвёртый день в «кулуарах» гарнизонной гауптвахты и вовсе пожалел о случившемся.
Но дело сделано. Назад дороженька не вьётся. «Отвоевал» мой знакомый от звонка до звонка два оч-чень непростых года. Вернулся в родительский дом мрачный, как тень, и со слезами на глазах.
По возвращении пару месяцев пил с друзьями, любезничал накоротке с её высочеством свободой и наконец взялся за ум. Не без труда восстановился в институте. И… стал круглым отличником! Раньше, бывало, уж как расстарается, выучит курс – так нет, на экзамене всё равно оробеет, спутается и в конце концов вымолит трояк. Это в лучшем случае. Теперь же мой приятель сдавал на «отлично» практически любой предмет, включая сопромат, термех и квантовую механику. Умение вести разговор и находить кратчайший путь к решению проблемы, но главное, снисходительная мудрость к окружающей действительности, не свойственная молодому возрасту, стали отличительными чертами его характера.
Вот так аукнулись «прелести» двух невыразительных лет армейского обихода. А не пойди мой знакомый идти в армию, глядишь, житейским недорослем и вырос бы. Может, окончил институт, а может, нет. Может, взялся б за ум, а может, нет. Одни вопросы безответные. Ответы там, впереди. Доживём - узнаем, а может, и не доживём…

Тихону выпало родиться в семье художников. Так распорядилась судьба. Хотя, наверное, неправильно говорить о судьбе как о категории творческой. Фаталисты утверждают: судьба - историческая константа, вписанная в мировой порядок вещей много загодя рождения человека. Звучит заумно, но утвердительно.
Когда Тише исполнилось восемь лет, случились печально известные октябрьские события 1993-его года. Сейчас мало кто помнит, с чего началась вся эта безумная братоубийственная вакханалия.
Указ Ельцина №1400, восстание москвичей и баррикады вокруг Белого дома. Ранним утром 4-ого октября штурм правительственными войсками непокорной «хазбулатовской республики», тысячи (так говорят) убитых без суда и следствия российских граждан, показательный расстрел здания из танковых орудий, ликование нелюдей на Калининском мосту и Москва-река, красная от русской крови, стекающей по канализационным желобам…


- Артёмушка, оставь Тихона, не бери! Мальчику в школу завтра. Не надо ему с президентами спорить!
- Вер, пойдём с нами! Поглядишь, как делается история, которую он учит в школе.
- Нет, Артём, я не пойду. Не гоже нам, чадам церкви, о земном попечительствовать. И тебе не советую. И сына оставь, не марай!
У Артёма по лицу пробежала тень смущения. Он нахмурился.
- Вера, милая, отпусти! Мужик на Руси веками за правду стоял. Что ж теперь изменилось?
С минуту они стояли молча, потупив головы.
Вера подсела к сыну:
- Тиша, от папы никуда, понял? Идите…

Уже смеркалось, когда Артём с сыном подошли к баррикадам.
- Мальца-то зачем привёл? – обернулся к Артёму усатый мужчина почтенного возраста, выкладывая из профессорского портфеля завёрнутые в газетку бутерброды. – Тут, поди, скоро жарко станет.
- А затем, - отозвался Артём, - как же я потом расскажу ему о вас и ваших потрясающих бутербродах?
- Да вы угощайтесь! – всполошился собеседник. – Простите дурака, сам не догадался предложить.
- Ну что вы, у нас самих полно, а вам - ангела за трапезой!
- С ангелом, это хорошо. Это, выходит, как в будущее оглянуться. Простите,.. вы верующий?
- Жена моя – христианка. Такого ортодокса в юбке днём с огнём не сыщешь! А я который год смотрю на неё, слушаю других и всё о своём думаю. Мы - художники. Живём не умом, а сердцем. Пока сердце не поманит, ум не откликнется.
- А как же вы здесь оказались? По мне, заумное тут творится безобразие. Где русская необходимость, где личный интерес - не отличить. Вон те, что на балконе, до хрипоты раскричались. А я-то гляжу, страшно им, страшно! И назад им ходу нет – свои же заклюют, и вперёд боятся глянуть, мол, как с ними, раскольниками, Борис Николаевич поступит. А то махнёт лишний стакан – и пересажает их всех, ядрёна вошь, лет на десять. Не верят они в нашу победу, чую сердцем, не верят!
- Я вам скажу секрет. Вы только не удивляйтесь, я понятия не имею о сути происходящего. Меня привёл товарищ, привёл силком, ну какой я политик. Однако гляжу, люди вокруг интересные. Не гуляки, не пройдохи праздные. Нормальные человеческие глаза, простая содержательная русская речь. Смотрю я на людей, а сам радуюсь: как же долго моя душа искала вот такую компанию - стаю молчаливых собеседников! И я остался. Пусть всё, что здесь происходит, ненадолго, хочу надышаться человеческим кислородом. Даже сына привёл, как вы изволили заметить, пусть тоже подышит.
- А не страшно? Я имею в виду, за парня не страшновато? ОМОН с дубинками пойдёт – мало никому не покажется.
- Выведу как-нибудь. Не надо об этом. Перед глазами и так жена с крестом стоит, будто распять меня хочет! 
- Так ведь, наверное, сама и отпустила. Не тайком же?
- Отпустила. Умница она…
- Простите, – улыбнулся молодой человек, сидящий неподалёку, – услышал обрывок разговора. Выходит, вы здесь как очарованный? Может, всё таки классовое чутьё или ощущение историчности момента вас привели на баррикады? Сердце – такой ненадёжный орган! Как это поётся: «Сердечной тоскою подуло, фурункул на ж… надуло». Ха-ха! Вы меня не слушайте, мне просто весело. Так бывает перед самой смертью. Вот вы, - юноша обратился к усатому собеседнику, - вы смерть как-нибудь чувствуете?
Усач молча посмотрел в газа весельчаку.
- А я чувствую. Вот послушайте. Однажды сажусь в автобус, а у самого сердце не на месте. Какая-то анемия сердечной мышцы что ли. И так-то мне нехорошо, будто эта анемия разливается по всему организму. Задыхаться стал, чувствую -  в автобусе душно, хоть святых выноси. Из последних сил протолкался обратно к выходу, буквально вывалился на остановку. Автобус тронулся. И что бы вы думали? Как рукой сняло. Вдруг слышу: за углом дома, куда повернул автобус, раздался страшный грохот. Я бегом туда. И вижу: автобус опрокинутый лежит на тротуаре, а над ним встал на задние колёса, как на дыбы, здоровенный бензовоз! Вот-вот рванёт. Автобус наполовину смят, бензовоз прямиком в середину ударил. Стёкла в салоне все повылетали и тишина. Только колёса в воздухе ещё крутятся…
- Ну. И что? -в один голос переспросили парня Артём и усач.
Молодой человек сдвинул брови и продолжил:
- Только я хотел подбежать к автобусу, бензовоз как жахнет! Последнее, что я запомнил – пламя, жёлтое едкое пламя. Очнулся уже в больнице. Отбросило взрывной волной, и это спасло мне жизнь. Но сотрясение получил по полной.
Парень замолчал. Тиша прижался к отцу. Ему захотелось плакать, но он сдержался.
- Как-то невесело вы себя перед смертью почувствовали, юноша, не так ли? - прервал тишину усач.
- Да, невесело. Значит, не дОлжно было мне умереть в тот раз. Так ведь раз на раз не приходится! – ответил парень, сладко потягиваясь.
- Типун тебе на язык! – буркнул усач и принялся за бутерброды.

Глава вторая. Молитва

Незаметно канули в героическую лету ещё несколько блокадных дней. Видно, революционное время «а ля Марсельеза» движется несколько быстрее, чем неторопливое московское. Каждый вечер Артём уезжал на ночное дежурство к Белому дому. Дважды брал сына. На большее Вера была категорически не согласна.
Наступил вечер третьего октября. Семья сидела в молчании за ужином. Волна будущих обстоятельств материализовалась в реальное ощущение надвигающейся беды. Беда висела в воздухе и казалась неотвратимой.
Вдруг картинку в телевизоре сменили частотные полосы и пропал звук.
- Так, кажется, начинается, - глухо проговорил Артем, вставая из-за стола. 
- Я тебя не пущу! – Вера выбежала из-за стола и встала между ним и дверью.
Молчание, как цветок, раскрыло свои бессловесные лепестки, захватив пространство прихожей.
- Вера, - подбирая слова, через минуту отозвался Артём, - выходит, мы с Тишкой ходили туда все эти дни зря? Покуражиться и поиграть в Парижскую коммуну? Как мне прикажешь жить дальше, когда все мои собеседники сейчас там?
- Я не знаю! – Вера глотала комья подступающего рыдания. – Не знаю ничего. Но тебе нельзя туда, понимаешь, Артёмка, нельзя!
- Папа, я с тобой! – Тиша вжался в живот отца. – Мама, нам надо!
Вера не выдержала, опустилась на табурет и зарыдала.
- Прости, не сдержалась. Тишу оставь… - с трудом выговорила она минуту спустя.
- Тихон, ты остаёшься с мамой, это приказ! – Артём отпустил руку сына, и тот зарылся в платок матери. Так щенок зарывается в сухую траву в минуту опасности.
Артём набросил на плечи пальто, рванул с крючка кепку и вышел за дверь.

- Артёмушка… - Вера поднялась, обняла Тишу и, по бабьи подвывая, пошла к иконе.
- Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него. Яко Той избавит тя от сети ловчи, и от словеси мятежна…
Она шелестела губами молитву, правой рукой непрерывно крестилась, а левой гладила голову сына.
- Тиша, Тишечка, молись за папу. Тяжесть выпала ему нынче, ох, тяжесть, не приведи Господь…

Артём прошёл постовых и через минуту оказался на Горбатом мосту, где расположился его взвод.
- Бруно сняли. Значит, вот-вот жди гостей, - недобро усмехнулся усач, качая головой.
- Константин Олегович, давайте ужинать! – улыбнулся молодой знаток приближающейся смерти. – Что б ни крошки врагу не досталось! Нам с вами ещё надо успеть переварить и, так сказать, увеличить количество заградительного биоматериала!
- Ну и репей же ты, Антошка! – улыбнулся в ответ усач. – На. У меня как раз для тебя два с сыром и один, хоть ты и не моряк, с сёмгой.
- Привет! – Антон добродушно протянул подошедшему Артёму руку. – Ну что, братцы, чую, весёлая нас ожидает потеха! А слабо по-бурлацки: «один за всех, и все за одного»?
Константин Олегович и Антон поднялись со своих мест и все трое соединили ладони.
- Мужики, что-то вы рановато прощаться затеяли! Опосля победы и прощайтесь на здоровье! – окликнул голос из темноты.
- Не-е, дядя, мы не прощаемся, а обретаем друг друга! На коленочки припали друг пред дружкой не от страха, дядя. Ты так не думай! Мы перед боем помолиться решили! – забалагурил Антон. - Вы-то сами чьи будете?
Из темноты, огибая выступ баррикады, вышли два мужчины средних лет.
- Геройское сиятельство, дозволь представиться: Юра, журналист несуществующей газеты из несуществующей страны Советов - это я. Мой друг Борис, - закончил приветствие мужчина с короткой бородой и весёлыми озорными глазами.
- Боря, а вы кем приходитесь этому миру? – спросил Константин Олегович, принимая предложенную игру слов.
Борис не успел ответить. Тревожный гул прокатился, как волна, по двору. В расположение баррикад стали въезжать фургоны с раненными из Останкино. Вид и запах реальной человеческой крови буквально ворвался в среду сопротивления. Последний шарм «а ля повоюем», последняя надежда на то, что всё как-то бескровно рассосётся, рухнули при разгрузке первой же машины.

В два часа взвод, к которому был приписан Артём, перевели в Девятинский переулок под самую стену американского посольства, а на Горбатый мост встали ополченцы другого взвода. Кстати сказать, в первые же минуты раннего утреннего штурма они погибли все до одного. Это была жуткая картина. БТэРЫ ворвались со стороны набережной, смели игрушечный баррикадный самострой и стали в упор расстреливать людей. Артём с товарищами вынуждены были, кусая локти, наблюдать гибельный «спектакль» со стороны. Девятинская баррикада оказалась единственным оборонительным укреплением, которую не тронула вакханалия смерти. Власть не решилась гнать БТэРы к Белому дому по Девятинскому переулку вдоль стены американского посольства.
Показательный расстрел здания Верховного Совета танками с моста, видимо, был призван замести следы массового убийства, которое уже случилось на несколько часов раньше во дворе, в прозрачной утренней тени огромного здания. Впрочем, в то утро прозрачности не было в помине. Двор Белого дома покрыла плотная завеса едкого дыма от пулемётного ливня и скрежетания гусениц, стирающих в пыль всё, что попадалось на пути. На несколько часов тихий уголок официальной Москвы превратился в ад. Быть может, дымное марево кому-то спасло жизнь. Дай Бог. Ведь пулемёты, укреплённые на БТэРах, били, как говорят в таких случаях, «на шевеление»…

В девятом часу утра Артём, растерзанный случившимся, добрался наконец до дома. Тиша уже отправился в школу, и слава Богу, ему не довелось увидеть отца в полуобморочном состоянии и  грязном, стёртом об асфальт новеньком пальто – пришлось таки поползать под телекамерами америкашек и под огнём снайперов, засевших на верхних этажах здания СЭВ.
- Муж мой... – только и смогла выговорить Вера. – Живой!   
Артём на автомате включил телек и повалился на диван. На Калининском мосту разворачивались танки, выходя на огневую позицию. Минут через пять первое танковое орудие, затем второе прямой наводкой ударили по Белому дому.
- Поздно, - ухмыльнулся Артём пересохшими губами, - перебили без вас.
Он схватил с журнального столика металлический подстаканник и швырнул его в экран телевизора. Раздался скрежет разбивающегося стекла, полыхнул огонь, и комната наполнилась едким привкусом палёной канифоли.
- Ах, ты Господи! Ничего, Артёмушка, я приберу. Пойдём, пойдём, тебе надо умыться.
- Верочка, Вера! – задыхаясь, Артём перешёл на крик. – Никто! Понимаешь, ни одна собака у метро не повернула голову. Они на работу спешили! Хоть залейся кровью, им – по фигу!.. Такие люди ради них гибли… Не понимаю!
- Артёмушка, ты живой, и слава Богу. Сейчас не думай об этом. Завтра, всё завтра…
Артём долго ворочался, вскрикивал и наконец провалился в глубокий неправдоподобный сон. Такие сны овладевают нами после отчаянных потрясений, когда матрица ума теряет упругость и становится похожа на болотное желе. Наступил - провалился.
Вера смотрела на похрапывающего мужа и не верила глазам своим. Ведь ровно в два часа ночи она проснулась от страшного внутреннего крика. Стараясь не разбудить Тишу, бросилась на колени перед иконой и больше уже до самого утра не спала ни минуты…


Глава третья. Они встретились

Артём проспал больше суток. Наконец он грудью вдохнул пряный октябрьский воздух, льющийся с открытого в спальне балкона, его лёгкие расправились, и он проснулся. «Где я? - мелькнула тревожная мысль вслед за вспышками огня в глазах. – Ах да». Он приподнялся на локтях, прислушался. Из кухни доносились голоса Веры и Тихона. «Как же это всё случилось? – мысли Артёма сжались в комок вокруг воспоминаний о прошедшем. – Не приснилось ли мне? Да разве такое возможно? Антон, Константин Олегович, те двое…»
«Как тогда на пожаре…» - мысли Артёма метнулись в сторону, припомнив случай десятилетней давности.
В дачном кооперативе «Вымпел» случился пожар. Загорелся дом Кузьмича, человека замкнутого и, как говорили, с волнующим прошлым. Сбежались все, тушили сообща. Только ближайший сосед Пантелей, ударник и заседатай в месткомовских бюро, простоял с ведром воды у калитки своего дома на случай, если пожар пойдёт в его сторону. «Ты что ж соседа не тушил?» - усмехнулся потом Евсей Колобашкин, гуляка и вообще очень неприятный человек. А Пантелей ему в ответ: «А оно мне надо?» «Сука ты! - не выдержал тогда Евсей. – Падла бездушная. Жахнуть бы тебя, да закона такого нет, чтоб сволочь убивать безнаказанно. А жаль!»

Как рыб, выброшенные волной на берег, стояли защитники Девятинской баррикады у метро «Баррикадная». Каждый следующий выстрел будто дополнительной паутинкой обвязывал их, не отпуская по домам. Бесы ворошили вдоль берега свои смертельные сети и самодовольно верещали: «Слышно? Может, погромче сделать? То-то! Ваших товарищей убивают, а вы целёхонькие тут стоите. Что? Ничего сделать не можете? Можете! Можете вернуться и умереть вместе с ними. Только этого вы как раз и не можете, господа герои.  Не-мо-же-те!..»
- Ну что, Антошка, повеселился? – спросил, как из гроба, Константин Олегович, не зная, куда пристроить руку, привыкшую держать портфель.
Артём посмотрел на Антона и по вздрагивающим плечам понял, что он плачет.
- Пойдёмте, нас рассматривают, как диковинных зверушек, противно, - сквозь зубы сцедил Юра, - прощайте, друзья.
Не дожидаясь ни от кого ответа, он накинул на голову капюшон плаща и направился в метро.
- Да-да, пора, - оживился Константин Олегович, - кажется, начинается новое время.
- Какое, худшее или лучшее? – спросил Борис.
- Всё лучшее они уже расстреляли, - ответил профессор, - и правда, пойдёмте. Не хочется присутствовать при контрольном в голову.
Как-то быстро и незаметно, прощаясь друг с другом взглядами, они рассыпались по подземным коридорам им. Ленина.

«Как удержаться от осуждения? - размышлял Артём, постепенно приходя в себя. – Нет, не простить. Это простить невозможно. Но вымести из души осуждение. Кто прав, кто не прав. Ельцин, небось, тоже оправдывается. Интересно, что за правда у него такая, ради которой можно убить столько людей… Правда на крови?»
Цепочку рассуждений прервал поток сердечной обиды: «Как Бог допустил такое? Неужели все защитники баррикад, были отъявленные грешники, и только кровью могли искупить грех? Почему Константин Олегович, или тот же Антон заслужили столь жестокое решение?» «Они, кстати, не погибли» - вставил словечко ум. «Не ёрничай! - огрызнулось сердце. – а ребята из Приднестровья? «Группа разработки теории счастливого общества», как они себя называли, их-то за что?..»
Чем дольше Артём пытался разобраться, тем более запутанным представлялась ему свершившееся событие. Мало-помалу он вновь задремал и сквозь тонкий чувственный сон расслышал, как в спальню вошла Вера с сыном.
- Тоша, твой папа – герой. Уж как я просила его не геройствовать, не послушал он меня. Люби Бога, Он сохранил нам папу.
- Ма, а как мне думать про тех, кто погиб? Почему их не сохранил Бог? – Тоша смотрел на спящего отца и в его детском воображении возникал образ воина в сверкающих ратных доспехах.
- Нам не дано знать, почему Господь попустил смерть многих хороших людей, которые были рядом с нашим папой в ту ужасную ночь. Я стараюсь не думать об этом. Не нашего ума дело разбирать деяния Бога. Пойдём, не будем папу будить, пусть проснётся сам.
Артём слышал, как они вышли и прикрыли за собой дверь. «Милые мои люди, - с нежностью сквозь сон подумал Артём, - а если бы и меня там…»

Оглушённые случившимся, они разошлись также случайно, как встретились. Никому и в голову не пришло обменяться телефонами и адресами. Артём чувствовал острую нужду увидеть хоть кого-то из боевого звена. В нём образовалось чувство некоей сакральной посвященности, именуемое «ратным братством». Ни один собеседник не мог заменить ни Антона, ни Константина Олеговича, ни тех двоих, кажется, Юрия и Вадима, или Бориса – ум начинал забывать отдельные мелочи того дня. Именно этого и боялся Артём. Он знал, позволь одному кирпичику выпасть – через год от стены не останется и следа. Но то, что случилось не имеет права бесследно исчезнуть из памяти. Ведь, если смерть исчезает из памяти о прошлом, то она, не связанная временем, непременно появляется в будущем. 
Артём понял: единственная надежда на встречу таится там, где стояли их потешные баррикады и гибли товарищи под роем не потешных всамделишных пуль. Наверняка, на этот московский осенний пятачок приходят и его ратные товарищи.
Забросив, насколько это было возможно, художественные дела, он стал каждые свободные несколько часов проводить, блуждая то по Девятинскому переулку, то подходя к Белому дому со стороны парка Павлика Морозова и стадиона «Труд», насколько позволяло выставленное ограждение вокруг места трагедии. Народу в любое время было немного. Москвичи так и не поняли, что произошло в их родном городе четвёртого октября. Скромные букетики цветов и бесконечно длинные списки погибших… Самодовольная власть не препятствовала выражению человеческой скорби, полагая, что всё это лишний раз пойдёт в назидание законопослушным гражданам нового российского государства.

В один из вечеров Артём приметил фигуру молодого мужчины в плаще и какой-то  старомодной шляпе. Мужчина медленно спускался по Девятинскому переулку от Садового кольца к Горбатому мостику. То и дело он выбрасывал вперёд правую руку, будто указывал сам себе на что-то очень важное и необходимое к запоминанию.
- Антон! – крикнул Артём, интуитивно угадывая в молодом человеке своего боевого товарища.
Мужчина обернулся. Несколько секунд его руки непроизвольно поднимались вверх. Затем, не опуская рук, он помчался к Артёму, истошно крича: «Ну, наконец-то!» Товарищи в обнимку закружились по переулку, выпорхнули на проезжую часть и через минуту под недовольные гудки автомобилей с хохотом отбежали на тротуар. Когда утих первый взрыв радости, Антон сбросил улыбку и, став необычайно серьёзным, с ходу выпалил: «Константин Олегович умер». Артём подался телом вперёд, как-то неловко поёжился и молча уставился на Антона, ожидая разъяснений.
- Ты тогда в метро первый вышел, кажется на Полежаевской, а нам обоим было до Октябрьского поля. Там же в вестибюле мы обменялись телефонами. Помню, Олегович сказал с досадой: «Как же мы Артёмку-то упустили!». А на следующий день он слёг. Я позвонил, приехал. Жена вьётся над ним, а он: «Не надо, Маша, что уж теперь…». И всё меня за руку держит. Слабый весь, но говорит, вспоминает штурм. Один раз посмотрел мне в глаза, так посмотрел, что у меня мурашки по телу побежали, и тихо, пока жена была на кухне, сказал: «Тот страшный день – самый главный день моей жизни. Горький и счастливый». Я хотел его переспросить, мол, как такое возможно, но он откинулся на подушку, закрыл глаза и больше до самой смерти не проронил ни единого слова… Умер он через два часа. Я стоял у изголовья. Понимаю, это – воспалённый бред, но я точно видел: что-то прозрачное, как шевеление воздуха, спорхнуло с кровати и растаяло над моей головой. Такие дела.
- А про тех двоих ты что-нибудь слышал? Одного, помню, звали Юра, а другого…
- Борис.
- Да, Борис. Про них что?
- Ничего не знаю. Юра, как ты помнишь, первым пошёл в метро. А Борис… Вроде шёл рядом, а потом, гляжу, нет.
- Что ж, на нет и суда нет. Помянем Олеговича?
- Пойдём, я знаю хорошее место, - Антон вымучено улыбнулся, - тут недалеко.

Минут через десять они вошли в уютный деревянный интерьер шашлычного рая «Домбай».
- Здесь всё по-советски, коренасто, - шепнул Антон и добавил, - недорого.
Крупная, действительно коренастая женщина-официант зафиксировала в большую промасленную тетрадь заказ и с достоинством уплыла за перегородку пищеблока.
- Сколько здесь настоящего, – улыбнулся ей вслед Антон, - а какое мясо подают!
Через пару минут в зал ввалилась ватага неплохо одетых молодых ребят и, сдвоив столики, расселась напротив наших героев.
- Ну вот, - недовольно ворчнул Антон, понижая голос, - посидели.
Пока другая официантка брала заказ у развесёлой компании прибывших, из-за перегородки пищеблока показалась уже знакомая нам работница общепита. В руках она держала витиеватый поднос, уставленный всевозможными тарелочками, рюмочками и соусницами. Поверх питательного разнообразия царствовал изящный графин с длинным рельефным горлышком.
- Ну как? – усмехнулся Антон. – Сила!
Женщина переложила содержимое подноса на белую скатерть стола, церемонно сервировала столовые приборы и из графина наполнила водкой две рюмки на треть глубины каждую. Если бы не внушительный подбородок, абсолютно рыжий цвет волос и излишне коренастые формы, можно было подумать, что вас обслуживает сам ангел, до того в движениях женщины присутствовала чинная простота жеста, завершающая каждое движение.
- Ну-с, начнём, - Антон поставил на ладонь рюмку, поднялся и негромко, стараясь не отвлекать никого в зале, заговорил:
- Когда люди умирают по старости – это понятно, это нормально и терпимо. Когда люди гибнут в случайных катастрофах, гибнут непредвиденно, вдруг – это тоже понятно. За всё приходится платить, в том числе за прогресс. За удовольствие жить в удовольствие приходится порой платить самой жизнью. Но когда государство испуганно щерится на собственный народ и предпочитает его скорее убить, чем с ним попробовать договориться, вот этого я понять не могу. Мы же сами эту власть выбирали, орали, голосовали, до последнего часа надеялись на её благоразумие… А в ответ получили пулю в сердце и контрольный в голову. Друг наш и старший товарищ Константин Олегович, Бог с тобой! Выпьем, Артём! Мы – носители светлой памяти о героическом Константине Олеговиче, защитнике белой человеческой совести…
Антон, влекомый чувством любви, последнее предложение сказал, видимо, несколько громче положенного. Компания весёлых пришельцев, притихшая было в ожидании заказа, обернулась на звук антоновой речи и наперебой заголосила:
- Мало вас утюжили БТэРы, сволочь красно-коричневая! Ничего, Борис Николаевич вам ещё покажет куськину мать!..
Артём, не ожидавший такого поворота дела, растерянно поглядел на товарища. Однако Антон с невозмутимым видом выпил рюмку памяти. Затем достал из кармана простенькие деревянные нунчаки и демонстративно положил их на видный угол стола.
- Мой милый друг, - сказал он, несколько театрально обращаясь к Артёму, - призываю тебя в свидетели, - Антон заговорил в полный голос, - если какая-нибудь новая русская сволочь забудет правила приличия, тысячи воинствующих добродетелей набросятся на неё и укажут ей на её же ошибки.
С этими словами Антон встал, взял в руки нунчаки и продемонстрировал несколько упражнений. Невероятно, но он пересчитал летающими палочками бумажные салфетки на соседнем столике, заправленные в плоские салфеткодержатели . Впрочем, последнюю салфетку можно было не пересчитывать. От воинственной компании не осталось и следа.


Глава четвёртая. Два мнения

- Ну что за время! Куда ни плюнь, всюду сволочь! – ворчал Антон, возвращаясь за столик. – Скажи, друг (он первый раз назвал Артёма другом),  что этим демократам здесь надо? Здесь же советское всё до нижнего белья! Может они как хозяева грядущей России обживают будущие владения? Пугливые больно.
- У них персональная ответственность перед будущим. Им нельзя поступиться даже толикой собственного благополучия. А вообще, Антон, где ты научился та палками махать?
- О, это долгая и красивая история. Как-нибудь расскажу. Насчёт благополучия – мысль интересная. Для них мы – прошлое, дикое варварское прошлое. Мы говорим о совести, чести, порядочности наконец. Какая, блин, порядочность! Жизнь – матрица, шахматы. У пешки нет органов чувств, нет чести. Надо – ляжет под удачную комбинацию и глазом не моргнёт. На доске между фигурами нет интимных отношений, только правила, «брачные контракты»!
- Ты слишком категоричен. Они, как и мы, пропитаны материнской любовью! Добро не исчезает бесследно.
- В этом-то и канитель. Зло – отрицание. Как пиранья, оно может до бесконечности надкусывать добро, но с «мясцом» добра ему никогда не получить способность к созиданию. Зло не может созидать само себя. Оно увеличивается только за счёт уничтоженного им добра. И в этом вся штука. Эти же, так называемые новые русские, задумали что-то создать. Но инструмент у них один – метод исключения. Они воспитаны на фразеологии «если не я, то кто». Помнишь, у Высоцкого: «Вперёд смотрящий смотрит лишь вперёд. Ему плевать, что человек за бортом!» Эти доморощенные наполеончики выстраивают житейские многоходовки по принципу «цель оправдывает средства», им плевать на слезу чужого ребёнка, они – людэны. Их мамы с папами, видно, зачитывались братками Стругацкими. А детки пошли дальше - сорвали с меркантильной фантастической мишуры полог литературной эстетики и обнаружили под ним… обыкновенный фашизм.
- Антон, и всё таки ты слишком категоричен. Демократия – штука древняя. С одной стороны она – безусловное зло, с другой – единственная надежда человека быть услышанным. И в монархии, и в парламентаризме, да и в Советской власти было всё, и хорошее и плохое. Может быть, надо к человеку повнимательней присматриваться, искать в нём самом начала добра и зла?
- Э-э, что ты говоришь! Эффект толпы, слышал про такое? В толпе человек аннигилируется как личность, превращается в материал. Толпа – среда, над которой обязательно появляется безумец. И чем безумнее его речи, тем податливее толпа. Толпа – это множество подобных. Она держится на подобии, но жаждет безумие! Так жаждет воду путник, палимый солнцем.
- Красиво говоришь! Уж не сочинитель ли ты, Антоша, я ведь про тебя ничего не знаю.
- Учусь, Артёмка, учусь. А пока, как Платонов, двор литинститута мету. За день, знаешь, столько литер набросают и всё мимо урн – в общем, работы хватает! 
Артём разлил по рюмкам остаток водки, встал, поставил рюмку так же, как Антон, на ладонь и приготовился сказать поминальное слово.
- Во мне со смертью Константина Олеговича ушла их сердца ненависть, а из ума злоба. Вот жена Вера который год тянет меня на исповедь к священнику. «Исповедай перед Богом сердечную тяжбу, тебе легче станет!» - говорит она мне. Она права, носить в себе груз  непонимания действительно тяжело. После того, что с нами случилось, я чуть рассудок не потерял. Как ни старался понять смысл произошедшего, кроме невнятной обиды и безалаберной злости на ум не приходило ничего. Узнав о смерти Олеговича, я сначала захлебнулся волной горечи и какого-то сердечного удушья, но потом вдруг всё схлынуло, и я почувствовал себя, прости за откровенность, счастливым. Ты сказал, что Олегович назвал самый страшный день в жизни каждого из нас своим самым счастливым днём. Точно также его смерть освободила меня от вереницы пережитых страхов и сердечной злобы. Олегович будто исповедал меня, вобрал в себя и унёс из этой жизни огромный ком нечисти, который достался всем нам в то страшное утро. Мне ещё не представился случай убедиться, но я внутренне чувствую, что могу спокойно смотреть в глаза омоновцу, стрелку БТэРа, положившему ребят на Горбатом мосту, Ельцину с экрана телевизора. Все они пытались превратить меня в труп или, хуже того, в злобного дикаря, но у них, теперь я знаю это точно, ничего не получилось. Нет, я не простил и, наверное, не прощу никогда, но над моим сердцем больше нет их чёрной власти. Помнишь древнюю поговорку: «вы можете меня убить, надругаться над телом, но вы не можете причинить мне зла». Так вот, они больше не могут причинить мне зла! Олегович – чудесник. Нам было легко и не страшно рядом с ним живым, а теперь его смерть стала нам оберегом. Светлая ему память!
Ребята расплатились с мадонной советского общепита и покинули гостеприимный «Домбай».


Глава пятая. Двадцать лет спустя

Пролетело двадцать лет, как одна маленькая жизнь. Сентябрьским вечером 2014-ого года в квартире заслуженного художника России Шевелёва Артёма Викторовича раздался телефонный звонок. Трубку поднял хозяин жилища.
- Антон, ты что ль? Ну здравствуй!
Голос в трубке не узнать было невозможно.
- Артёмка, радость моя, если можешь, приезжай на Киевский к семи. Простимся.
Артём хотел расспросить друга подробнее, но не стал: когда не виделись больше десяти лет, спрашивать, куда ты собрался - смешно. Задолго до назначенного часа он отложил кисти, взял на всякий случай пару фотографий последних лет, оставил жене записку (к сотовым телефонам Артём так и не привык) и вышел из квартиры.
 
Они встретились в зале ожидания. Обнялись, как тогда в Девятинском, и, с трудом отыскав свободное место, присели на лавочку возле каких-то автоматов.
- Кто ты, что ты, куда, зачем – говори, - начал было Артём.
- Артёмка, как же я рад тебя видеть! Прости десятилетнее молчание. Так было надо. Больше ничего тебе не скажу, просто посидим рядом. Как Тихон?
- Тихон молодец. Окончил МИФИ, работает в Курчатнике, говорят, будущий светила. Ну а ты, женился, дети?
- Куда там! - Антон посмотрел на часы. - Мне пора. Как всё устроится, напишу.
- Что всё?
- Ну как ты не поймёшь - всё, что устроится! - Антон улыбнулся, обнял Артёма за плечи и уткнулся лбом в лоб товарища. – Ну прощай!
Он поднял с пола походный саквояж, быстрыми шагами направился к выходу из зала и через десять-пятнадцать секунд потерялся из вида. Озадаченный, Артём Викторович вышел за территорию вокзала: «Не понимаю! Какие-то шпионские страсти. Впрочем…»

Больше полугода от Антона не было никаких вестей. Но вот майским воскресным утром за несколько дней до Дня Победы В квартире Шевелёвых раздался звонок. На часах было без четверти девять. Артём Викторович принимал душ, дверь открыла Вера Павловна. Перед ней стоял молодой офицер и держал именной пакет для хозяина квартиры.
- Проходите, Артём Викторович сейчас выйдёт.
Лейтенант снял фуражку, тщательно вытер подошвы сапог и вошёл в прихожую.
- Проходите в гостиную. Хотите чаю?
- Нет-нет, благодарю. Я подожду.
Через несколько минут, вытирая голову полотенцем, в прихожую торопливо вошёл Артём.
- Здравствуйте. Я вас слушаю.
- Артём Викторович, вам именной пакет. Прошу вас вскрыть депешу и передать ответ мне лично. Я подожду, сколько необходимо.
Артём взрезал край пакета и достал письмо. Пробежав глазами содержимое, он поспешно ответил:
- Конечно, конечно. Я только переоденусь.
- Разрешите вас подождать в машине? – лейтенант отдал честь.
- Да-да, конечно. Я сейчас.
Закрыв за лейтенантом дверь, Артём быстрыми шагами направился в спальню.
- Вера, Верочка, где мой синий костюм и галстук в горошек?
- Ты куда ни свет ни заря? Мы же в храм собрались?
- Антон объявился! Представляешь!
- Антон? Как хорошо… - Вера Павловна задумчиво посмотрела в окно. У подъезда стоял огромный чёрный мерседес, и лейтенант разговаривал с молодым парнем-шофёром, одетым в солдатскую полевую форму.
Артём Викторович поспешно вышел из квартиры, спустился на лифте на первый этаж и вышел из подъезда.
Вера Павловна наблюдала в окно, как лейтенант отворил заднюю дверцу машины и, захлопнув её за Артёмом, сам сел на переднее сидение.
Мерс, покачивая полированными боками, медленно тронулся со двора.

«Интересно, куда мы едем?» - размышлял Артём, но что-либо выспрашивать не хотелось. Они миновали площадь Гагарина и с Ленинского проспекта свернули на улицу Косыгина. Манина мчалась, будто над самой Москвой-рекой, не обращая внимание на цвета светофоров и ограничительные знаки скорости. Перед смотровой площадкой шофёр включил мигалку. За смотровой показался Троицкий храм. Артём невольно припомнил славного настоятеля, ныне почившего отца Сергия Суздальцева, и то, что Москва обязана ему дивной росписью в храме Георгия Победоносца на Поклонной горе, где он в девяностые годы так же числился настоятелем. «Помнится, как-то он мне и говорит, - воспоминания проносились в голове Артёма со скоростью движения мерседеса, - «Вот, Артём Викторович, нашёл я богомаза достойного. Отыскал-таки, и где б вы думали – в Заиконоспасском монастыре обнаружил! Зовут Борис Алексеев. Хорошо пишет. С ним и буду писать Георгия!»
Машина повернула налево, на Мичуринский проспект, притормозила у КПП больничного комплекса Администрации Президента, ворота распахнулись и мерседес въехал на территорию.
У входа в главный корпус мерс остановился. Лейтенант отворил заднюю дверцу:
- Артём Викторович, прошу вас.
Они вошли в вестибюль корпуса и на лифте поднялись на четвёртый этаж. У входа в хирургическое отделение их ждала молоденькая медсестра с двумя белоснежными халатами. Накинув больничную спецодежду, Артём Викторович последовал за лейтенантом по коридору отделения. «Вот тебе и шпионские страсти…», - думал Артём, едва поспевая за своим провожатым. У дверей палаты №429 они остановились. Справа и слева от входа в палату стояли два часовых в полевой солдатской форме. Когда Артём с лейтенантом ещё только подходили, часовые встали по стойке «смирно», прижав к груди обрезы АК-47.
- Подождите пожалуйста, - обратился лейтенант к Артёму и вошёл в палату.
Через минуту он вышел и, не закрывая дверь, сказал:
- Проходите, Артём Викторович, генерал-полковник вас ждёт.
Артём вошёл в просторную идеально убранную палату. У окна стояла единственная кровать, на которой под тонким одеялом лежал человек. Вся верхняя часть его тела, видневшаяся над одеялом, включая руки и голову, была забинтована. Единственно небинтованные глаза и рот идентифицировали замурованного, как мумию в промасленные перевязи, человека. Но и этого для Артёма было достаточно. Перед ним лежал Антон, Антошка, говорун и философ, мастер восточных единоборств и тонкий нежный друг…

У изголовья Антона переминался с ноги на ногу высокий худощавый врач. Антон приподнял руку и поманил врача, чуть сгибая указательный палец. Врач изогнулся, как деревенское коромысло, выслушал Антона, затем распрямился сказал:
- Хорошо, Антон Георгиевич, только недолго, несколько минут, не больше. Я буду за дверью.
Он вышел. Артём подошёл к кровати и присел на край.
- Артёмка! – чуть слышно прошелестел Антон. – Прости, что потревожил. Я должен был тебя видеть. Ведь мы с тобой, как прежде, молодые и красивые, так?
- Так, Антон, - откуда-то из глубины отозвался Артём, - мы с тобою ещё…
Он не договорил, горячие слёзы брызнули из его глаз. Артём зажал кулаком рот, чтобы не взвыть, и замолчал.   
- А теперь иди, Артёмка, - шевельнул губами Антон, - такие дела…
Артём аккуратно, как облако, припал на забинтованную грудь товарища и обнял его белое полотнище бинтов. У обоих было такое ощущение, что время остановилось или вообще закончилось.
- Иди, - повторил Антон.
По свистящим звукам, сопровождавшим сказанное слово, Артём почувствовал, что друг задыхается.
- Мы встретимся, -  глаза Антона искрились в лёгком прищуре. Казалось, где-то там под бинтами он улыбается, как прежде, светло и радостно.
- Мы обязательно встретимся…


Рецензии
Превосходно написано! До слез!

Лариса Белоус   11.06.2018 13:10     Заявить о нарушении
Лариса, да я и сам плачу над подобными поворотами судьбы. Помните, у Пушкина: "Над вымыслом слезами обольюсь..." Наверное, надо писать, пока чувствуешь боль. А уж когда совсем успокоишься, пусть над тобой читают молитву другие! Молитвы - хорошая литература. Но бесстрастная. Оттого они живым не сразу открываются. С уважением, Борис.

Борис Алексеев -Послушайте   11.06.2018 13:50   Заявить о нарушении
Да,верно,Борис!!!

Лариса Белоус   11.06.2018 23:29   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.