Завари-ка, брат Порфирий, кофейку!

- Непонимание ближних, молчание дальних… Всё это говорит об тотальном человеческом безразличии к «свидетельским показаниям» моего «я».
Сочинитель нахмурился.
- Я выложил очень неплохой текст. И ни одного отзыва за весь день, ни одной ремарки! Будто я лечу в огромную чёрную дыру, аморфную к всплескам авторского интеллекта!
Порфирий Петрович, так звали недовольного сочинителя, расслюнявил засохший кончик гусиного пера и приготовился записать мысль.
– Да, я - келейный писарь. Не крикун, не тараторка литературный. Обыкновенная застольная крыса, столовый письменный прибор! Мне идти к читателю «на вы», что-то говорить в микрофон так же странно, как бродить по тайге с авторучкой вместо винтовки…

Порфирий Петрович задумался.
Как легко стать фривольным писакой, сезонной знаменитостью! Вываливать на читателя тонны исписанной макулатуры...
С другой стороны, утром садиться за письменный стол, набивать тысяч по десять знаков, а поздним вечером отрывать от стула припухший островок тела - удовольствие не для каждого. То ли дело Шолохов. Написал «Тихий дон», да как написал, лучшей прозы, пожалуй, и не сыщешь. Получил Нобеля – и на рыбалку. А ты, брат, вставай по будильнику, вари кофий и води пером по бумаге, пока не отыщешь, как иголку в белом сугробе листа, капризное авторское вдохновение...
Впрочем, не так всё мрачно. Старик Хэм ежедневно подходил ровно в 6-00 к своей возлюбленной Halda Portable*, ловил огромными ручищами симпатяшку-музу и!.. Правда, много пил и в конце концов застрелился.
Да, всё имеет свою оборотную сторону. Наши судьбы – экспонаты во Вселенском музее Изящных искусств. Мы попадаем туда автоматически по прошествии времени. Основное количество человеческих поступлений оседает естественно в запасниках, но наиболее яркие и неожиданные биографии (скажем, Гумилёв или Робеспьер) ложатся рядком на музейный сафьян и радуют глаз посетителей.  Кстати, посетители – тоже мы. Так что всё «во имя человека, всё на благо человека»!

- Вот что я думаю, - Порфирий сосредоточился, - надо писать так, чтобы каждый словесный оборот, как реквизит в чеховском спектакле, солировал и подчинялся целому одновременно. Ни одной лишней звуковой интонации, ни одного обратного ритма…

Он пробежал глазами текст, о судьбе которого сокрушался в начале нашего рассказа, и изобразил недовольную гримасу.
- Н-да, толи я шибко умный - сам себе угодить не могу. Толи пуст, как старый земляной орех – через сутки собственную рукопись узнать не смею? А поди ж ты! Наговорил да напел с три короба: "Непонимание ближних, молчание дальних..."

Порфирий Петрович встряхнул головой, прогоняя сонливого паучка, успевшего оплести его писательское вдохновение тончайшей паутиной лени, встал из-за стола и сделал пару физических упражнений. Выдохнув прокуренную ауру кабинета, он обернулся в сторону прихожей и, глядя на своё отражение в зеркале, произнёс:
- Вот что, брат Порфирий, не заварить ли нам с тобой кофейку?
Затем огромными писательскими ручищами сгрёб со стола рукопись того самого проблемного текста (откуда и потянулась ниточка нашего рассказа) и решительно разорвал исписанные листы. Довольный случившимся, сочинитель снова посмотрел в зеркало:
- А не спросить ли, брат Порфирий, у нашей общей знакомой новое перо. Одно на двоих. Как думаешь?..

*Марка пишущей машинки Э. Хемингуэя


Рецензии
Хорошо. Дай Вам Бог!

Елена Печурина   14.04.2018 20:13     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.