Любовь на выселках у Бога

Полина мечтала рисовать Бога. Окончив иконописные курсы при храме святителя Алексия, она была принята в местную артель «Изограф». Трудилась, правда, больше на подхвате, но от работы к работе её навыки в церковном художестве росли, и иконописные задания усложнялись.
- Умница, Полина, толк будет, - заметил как-то глава артели, «бригадный генерал» Григорий.
 

Часть 1.

Случилось Григорию со товарищи расписывать храм в одной южной российской станице. Впрочем, началась эта история гораздо севернее, обыкновенным, ничем не примечательным июльским утром.
6-00. Звонок.
- Здравствуй, брат Григорий! Великая нужда до тебя имеется, приезжай, не откажи! О славной дружине твоей Бога молю. Приезжай, приезжай, брат!..
Ещё долго в трубке клекотал умилительный баритон священника, но Григорий наполовину слушал, наполовину думал о своём. Отец Михаил… Сколько уж не виделись, лет десять, поди. Настоящий русский батя: борода в капусте, а мысли до Бога летят. Летят и возвращаются. Крылатые, как ангелы...

...1993 год, 3-е октября, поздний вечер, баррикады вокруг Белого дома. Из Останкино на грузовых машинах везут первые партии раненых. Отец Михаил в белом переднике, забрызганном кровью, принимает раненых с борта на импровизированные носилки. В интервале между машинами обходит и кадит баррикады. Наступает ночь, тревожная ночь перед главными событиями грядущего дня. То, что скоро, совсем скоро случится что-то ужасное, понимают практически все. Никто не уходит. Идёт молчаливая сосредоточенная работа. Достраивают баррикады, разливают по бутылкам "коктейль Молотова", назначенные командиры взводов делают последние инструктажи перед...
Отец Михаил непрерывно исповедает и причащает. Ограничений никаких нет. Ел ты, не ел, читал ко причащению, не читал - едино. "Кто тогда остался, не ушёл - уже герой и чистая жертвенная душа, - поминал потом отец Михаил, - кого, как не таких героев и причащать-то? Ведь половина из них полегла наутро. Вдумайтесь - половина!.."
- Сколько ни рассказывал батя о тех событиях, - рассказывал сослуживцам Григорий, - как заговорит о причастии, закрывает лицо ладонями и тихо плачет. Плачет и сказывает, как утром 5-ого дня обходил он былое побоище в разорванном подряснике и кадил на кровь ещё не смытую. Поминал товарищей...

- Так что, родненький, порадуешь старика, приедешь?
- Отче, ничего не обещаю, но с ребятами поговорю. Может, и стронемся.
- Молю Бога, Гришенька, молю Бога...
Григорий простился и положил трубку.

В тот же день собрал он артель. Так, мол, и так. Денег у отца Михаила, известно, нет, а ежели завелась по случаю копеечка – так с обоих сторон вся наша. Батя, он как образ Божий - последнее отдаст! Решайте, дело добровольное.
- О чём тут, с-собственно, д-думать? - чуть запинаясь, спросил товарищей Родион, правая рука Григория. - Коли Гриша зовёт, п-понятное дело, надо ехать всем ч-числом.
Два дня положили на сборы. К вечеру третьего дня прибыли на Павелецкий вокзал и покатили, попивая чаёк в подстаканничках, "с милого севера в сторону южную"...

Мы часто удивляемся по прошествии времени, как мудро и единственно правильно выстраивает судьба нашу биографию. Выстраивает вопреки непониманию сердца и протестам ума. Что-то большое, несравнимое с сиюминутной оценкой событий, движет нас вперёд. Судьба - не милая подружка. Она бывает жестока, несправедлива и эгоистична. Ей решительно плевать на встречное мнение, если её понимание блага расходится с нашим. Она похожа то на "безжалостную" мать, забирающую с улицы орущего малыша, чтобы тот не простудился, то на "жестокого" отца, заставляющего десятилетнего сына-курильщика курить до одури, чтобы тот больше никогда в жизни не коснулся сигареты.
Только со временем мы начинаем понимать смысл случившихся событий. И тогда нам открывается главная история собственной жизни, история, написанная не бытовыми капризами, а пером высокой гуманитарной силы.   
 
На вторые сутки рано утром московские варяги прибыли в Ставрополь. От городского вокзала часа четыре пылили на автобусе по степи и к полудню добрались до станицы. Июль, жара - экая северянам пособица!
Сошли с автобуса, выдохнули пыль, огляделись. Метрах в трёхстах от остановки высокая стройная колокольня, как верстовой столб, царствовала над одноэтажным посадом.
Не успели подойти к храмовым воротам, глядь, по дорожке от церковного домика бежит священник. Одной рукой за пояс подрясник заправляет, а другой размахивает и что-то кричит. От произведённого шума стая галок, мирно дремавшая под черепицами, встрепенулась в небо.
- Приехали! Приехали родные! – священник подбежал к артельцам и, широко раскрыв руки, пропел. – Христос среди нас, приехали родненькие!
Григорий первым подошёл под благословение:
- Благослови, отец Михаил!
- Во имя Отца и Сына и Святого духа. Гриша, как же я тебя ждал!
Священник с восторгом оглядел артельцев.
- Экие орлы! Да тут и орлица с вами? – отец Михаил задержал взгляд на Полине и  широко улыбнулся, чем несказанно смутил девушку. – Ай-ай-яй, прости старика, смутил красавицу. Не обижайся, милая! Гриша меня знает, это я по любви такой разговорчивый.
Настоятель выдохнул весёлость, развернулся к храму, перекрестился и произнёс:
- Принимай, отрадушка, иконника Григория со товарищи. Будь им скоропомощницей благой. Приехали они издалече, из самой Москвы! Вот оно как.
- Ну что, Гриша, на трапезу и отдыхать с дороги?
- Сначала в храм бы зайти, нужду поглядеть.
- Да-да, конечно, только вещи снесём, и в храм, - улыбнулся отец Михаил.
Бросив вещи на крылечке гостевого домика, артельцы чинно вошли в церковный притвор, прошли в четверик и поднялись на леса. Смотрят, наверху под самым сводом какой-то смельчак такое намалевал, что московитов оторопь взяла.
- Отче Михаил, да кто ж такое посмел? – не пряча удивление, спросил Григорий.
- Ох, Гриша, что сказать тебе – не знаю. Объявился у нас некий Парфен. Обещал храм за два месяца расписать. Ну я, глупый человек, и согласился. А от него, всяк, поутру несёт самогоном, как, прости Господи, от пьяной свиньи огульной. Я ему: «Да куда ж ты такой годишься Бога рисовать?» А он мне: «Богомазам положено! Это для вдохновения, отец». Раз-раз и уже наверху. И так до самого вечера сидит, даже на обед не слезет, в сортир, прости Господи, не сойдёт, всё мажет и мажет. За досками-то не видно. Ладно, думаю, пусть мажет, всё не голо будет в обители Божьей. А тут как-то наш сторож Кузьма и говорит мне: «Отче, глянуть бы вам на парфёново художество. Я вчерась поднялся - такое увидел!» Смутил меня Кузьма. На другой день полез я сам. Страшно при моих-то годках, доски трясутся. Залез сколько смог, гляжу. Господи помилуй! От Парфёнова художества, поверь, Гриша, ноги мои затряслись, из глаз слёзы брызнули. Стою, держусь за стену, сам себя отпеваю. Смотрю, вошёл в храм Парфен. Идёт шатается. Прибавились мои силы, слетел я вниз по лестницам, как голубок, и к нему. «Ах, ты, говорю, поганец! Что ж ты творишь в доме Божьем? Что б духу твоего нынче не было. Никаких денег не получишь, разбойник, скажи спасибо, что кормили за зря». А он мне: «Воля ваша, да только тыщу рублёв мне надобно на билет, куда я без билета?» Отдал я ему эту тыщу и ушёл. А Кузьме наказал гнать из храма поганца и близко не пущать отныне. Вот такие дела, Гриша. Вашу-то работу я видел, вот и подумал, что все так пишут. Выручай, брат! 
- Леса надо поправить. Высота серьёзная, - ответил Григорий.
- Гриша, не беспокойся! Станичников подниму, сделаем, только скажи как! – затараторил отец Михаил. – Завтра и приступим.
Так-то оно так, да только забыл батюшка, что июль – месяц полевой. Работных мужиков по пальцам пересчитать, а тут страда – куды им плотницкие новинки. Бог милостив, подождёт!
И Григорий занервничал. Задумка была: расписать храм благотворительно, без денег, по старой дружбе с отцом Михаилом. Заодно южным воздухом подышать, молочка парного попить да свежатинки с огорода поесть. Думал, приедем – и за работу: строительные леса в храме стоят, каша на обед варится. Каша варится, да только из кухонной каши стенописной «каши» не сваришь! А Москва долго ждать не будет: два заказа в работе. И оба такие, что срок, как удавка на совести! Тут ещё этого горемыку Парфена замазывать – вот незадача!
Выходит одно: поправлять леса своими силами. Доски, гвозди есть, руки тоже есть, правда, к плотницкой работе не шибко подходящие. Молоток – не кисточка, тут думать надо!
Да делать нечего, что ж теперь. Как могли, поправили лестницы, перестелили настилы, сделали ограждения. К вечеру пятого дня, слава Богу, управились.
 
Наутро встали ранёхонько, помолились, выпили чайку с сухарями и в храм. Отец Михаил уж там. Пропели Антония Оптинского о начале всякого дела и за работу!
Григорий с товарищами отправился на самый верх, а Полине поручил размечать орнамент на уровне храмовых окон, на третьем ярусе от пола.
Поднялась девонька на леса, так, поверите, дух от высоты занемог. Смотрит вниз – голова кружится, колени ватные, в глазах слёзы. От этих проклятых слёз всё вокруг расплывается, ещё страшнее становится. Что делать?
Просидела Полина на корточках всю первую половину дня, не смея ни встать, ни начать на стене рисунок. Часов в двенадцать стали художники спускаться вниз. Спустился и Григорий. Видит: у дальнего окна сидит, ёжится какой-то белый предмет. Подошёл поближе, рассмеялся!
- Ты что, Полина? – Гриша поглядел на стену, не тронутую рисовальным угольком. – Много ль нарисовала, голубушка?
- Я… я… Вы простите меня, Григорий Борисович, я обязательно, я после обеда продолжу…
- Э, нет, продолжать бояться не стоит!
Григорий перегнулся через перила и крикнул выходящим товарищам:
- Обедайте без меня!
Затем он взял девушку за руку, вручил ей муштабель и помог встать. К свободному концу муштабеля Гриша прикрутил малярным скотчем рисовальный уголёк.
- Так, Полина. Смотрим только на стену и в стороны, чтобы видеть максимально всю протяжённость работы. Вниз не смотрим, но под ноги поглядываем! Так. Сначала нам надо определить верхнюю и нижнюю границы нашего орнамента. Находим уровень и ведём вдоль всего яруса горизонталь.
Не отпуская руки Полины, Григорий сделал шаг вперёд и потянул за собой перепуганную девушку. Полина мелкими шажками засеменила вдоль стены, вычерчивая муштабелем горизонтальную линию. Левой рукой она держала ладонь Григория и судорожно сжимала её ледяными от страха пальцами.
- Спокойнее, Полина, ещё спокойнее. Видишь, это совсем не страшно! Думай о линии. Для тебя сейчас самое главное – ровная горизонтальная линия, -  повторял Григорий, стараясь шагать своими длинными ногами вровень с шажками Полины.
- Так, а теперь ведём нижнюю горизонталь. Э-э, нет, теперь сама! – Гриша отпустил руку ученицы и остался стоять на месте, подбадривая движение девушки весёлыми комментариями. – Полина, не оборачивайся и не ищи меня глазами. Ты смотришь только на стену, под ноги  и вперёд. Я рядом. Я наблюдаю, как ты всё время перестаёшь бояться.
Григорий говорил нарочито громко. Голос многократно отражался от стен, и в его гулкой тёплой полифонии Полина действительно ощущала присутствие бригадира. С каждым шажком она всё смелее смотрела вперёд, нажим муштабеля оставлял на стене всё более чёткий и ровный след. И вообще, ей казалось, что огромный камень пошатнулся на плечах, потерял равновесие и повалился вниз. И там, внизу с грохотом рассыпался на тысячи осколков прежнего страха! Незаметно для себя, она обошла по ярусу весь четверик.
Заканчивая линию, Полина посмотрела вперёд и увидела улыбающегося Григория.
- Как?! Я думала, вы рядом со мной идёте… - прежний страх мгновенно объял хрупкое тело девушки. Она почувствовала в коленях противные ватные тампоны, а из глаз брызну…
- Стоп! Полина, ни шагу назад! – рассмеялся Григорий, заметив смущение в её действиях. – Умница! Ты победила свой страх. Можешь обернуться и посмотреть на свою работу. Ты сделала это!       
Полина неуверенно обернулась и увидела под нескончаемо долгой линией, которую она вычертила вместе с Григорием Борисовичем, ещё одну такую же. Такую же длинную и даже более уверенную и красивую.
- Это я сама начертила? – девунка прищурилась, обернулась к Григорию и с хитрецой спросила. – Без вас?!.
- Сама! Я свидетель, - ответил Григорий, - ну что, теперь справишься?
- Справлюсь! – Полина очаровательно улыбнулась.
Опытный наблюдатель мог заметить, как улыбка девушки, полная счастья и открытой наивной радости, смутила Григория. Но рядом никого не оказалось, и смущение бывалого иконописца осталось, как говорят в таких случаях, за кадром.
- Идём обедать? – спросил Григорий, переступая по лестнице вниз и подавая Полине руку.
- Я сама, - ответила девушка.


Часть 2.

Читатель наверняка попеняет автору: ведь мы до сих пор ничего не знаем о главном герое нашего рассказа, бригадном генерале Григории. Отвечу за автора: рассказывать, собственно, не о чем. К тридцати годам личная жизнь Григория Борисовича Камышина вполне укладывалась в стандартный набор общеподростковых вех (школа, институт, армия, работа). Ни романтических приключений, ни отчаянных влюблённостей или безрассудных поступков Гриша на свой счёт так и не записал. И это несмотря на внутреннюю восторженность, назначенную ему от природы, и резкий категоричный ум.
В институтскую бытность зашёл он как-то с друзьями в храм. Друзья минут десять послонялись под гулкими сводами и потянулись на улицу. У кого разболелась от духоты голова, кто просто заскучал, глядя на церковное однообразие. С Григорием же произошло нечто неизъяснимое. Он вдруг почувствовал, что каждая икона, а их было в храме множество, глядит прямо на него, глядит и нашёптывает: «Подойди, Гриша, постой со мной, дай наглядеться на тебя!»
Немало озадаченный, Григорий обошёл весь зал церковного четверика, и действительно, перед каждой следующей иконой его охватывало ощущение покоя и гулкого отзвука вечности.

"Как странно складывается моя жизнь, - думал Григорий, вглядываясь в очередную икону, - через месяц мне стукнет двадцать лет, но только сегодня я обнаружил огромное самостоятельное пространство, реально существующее по соседству..."
В этом пространстве Григорий почувствовал некое сверхплотное ядро. Более того, ощутил, что всё церковное окружение есть не что иное, как совокупность притягательных сил этого ядра.

Сейчас он выйдет на улицу и окажется в привычной пустоте воздушной среды, заполненной кичливыми телесигналами и путаницей мобильных позывных. В среде, где нет ничего, что говорило бы о присутствии вечности. Ничего! Это юношу смутило. Он попытался представить, насколько четырёхмерная человеческая планида удалена от Главного источника вечной жизни. Ведь за свои двадцать лет он, современный эрудированный человек, ни разу не ощутил Его присутствие!..

Ребята давно курили за церковной оградой, а Гриша всё переходил от иконы к иконе, ещё и ещё раз проверяя реальность нахлынувшего на него чувства. Наконец вышел и он.
- Ты чего, Григ! Мы уж думали, ты там с ангелами медовуху распиваешь!
Ребята рассмеялись. Гриша улыбнулся, хотел что-то ответить, но промолчал. Как объяснить то, что у тебя самого клубится внутри как некое ещё неоформленное ощущение будущей правды.

С того дня Григорий перестал бродяжничать по вечерам с друзьями и дегустировать пиво в городских пивнушках. На его рабочем столе появились новые, непонятные книги. Например, книга «Лествица» некоего Иоанна Лествичника. Мама диву давалась, заглядывая сыну через плечо: «Что он нашёл в этой скучнейшей назидательной литературе?» 
Однако Григорий думал по-другому. Стофы текста шаг за шагом уводили его ум от житейского миропорядка в странное и непостижимое безмолвие, где замирает всё суетное, а душа человеческая распускается и благоухает, как весенний первоцвет. Объяснить словами эту чудесную метаморфозу Гриша ещё не мог. Ему всегда хватало слов выразить свои эмоции. Но на этот раз чувства, которые он испытывал, читая и перечитывая строфу за строфой, не помещались в его прежнем мироощущении.   
 
Учился Григорий в Суриковке, на факультете монументальной живописи. По окончании третьего курса студентам были предложены летние практики. Одна из них определялась так: Крым, Коктебель, курс акварели «Тропой Волошина». Ещё набирали группу в Волгоградскую область, тема: "Волга, купеческий Камышин, экстерьер посадского дома ХIХ в." Гриша колебался, не зная, какому югу отдать предпочтение. Неожиданно возникло третье направление, северное, получившее в народе кличку «комариное»: Вологодская область, город Кириллов, село Ферапонтово, русская икона, фрески.
Несложно догадаться, что именно в «комарово» и записался наш герой. Более того, за неделю до отъезда он растворился в Гугле, выискивая всё, что мировая паутина могла ему сообщить об истории и иконографии этих земель. В разгар поисков Грише встретилось выражение «Северная Фиваида». Фиваида? Внимание нашего героя поползло от русского севера вниз, в земли Египетские, легендарные места первых христианских подвижников, но...
Как быстро летит время! Едва Гриша «пригубил» тему первохристианского монашества, едва обнаружил очевидную вещь: всюду в местах своего возникновения иноческая жизнь оставляла невероятные по художественному откровению иконографические следы - наступило время отъезда. Покидав в рюкзак кисти, краски, томик «Лествицы», бельё на смену, Гриша простился с матерью и, гонимый жаждой увидеть своими глазами знаменитые фрески Дионисия, отправился в путь.

Рассказывать о встрече живописца Григория с живописцами древней Руси – затея изначально неправдоподобная и тягостная. Поверьте, даже, если источить пером десятки листов офисной бумаги, выложить на читательское обозрение весь возможный писательский талант, выпить при этом массу натурального кофе… Даже тогда мало кому удастся сказать что-либо вразумительное о тайном диалоге сквозь время и обстоятельства двух профессиональных художников. Диалоге, заполняющим, как перекидной мостик, образовавшуюся между собеседниками историческую пропасть. Разве подобное можно передать словами?
Скажем одно: в Кирилловском музее-монастыре, на своде одной из надвратных церквей Григорий увидел фреску 17-ого века. То было изображение Пресвятой Богородицы с Божественным Младенцем на руках. Странное, немыслимое перстосложение правой руки Богородицы поразило Григория. Когда все потянулись к выходу, он всё стоял и стоял, глядя на расположение пальцев указующего жеста Пресвятой Девы. Такого рисования он не знал. Воспитанный на натуралистических постановках, Гриша с замиранием сердца вживался в новую для себя, нереальную пластику изображения, чувствуя сердцем, что только так и можно передать любовь Матери к Божественному Сыну.
Когда же он прибыл в село Ферапонтово и вошёл с товарищами в собор Рождества Пресвятой Богородицы, под фресковые своды великого русского изографа Дионисия, горячие слёзы сами собой брызнули из его глаз. Чем долее он всматривался в живопись на стенах, тем более начинала кружиться его голова. И это не было обычным вестибулярным головокружением. Гриша испытывал кружение ума, откликавшегося на зов неизреченной и абсолютной красоты. Да-да, он ощутил себя в центре огромного небесного миропорядка. Отовсюду к нему тянулись тысячи невидимых нитей, каждая из них оставляла на сетчатке его внимательного глаза капельку Божественной гармонии. Капли собирались вместе и сочились внутрь его телесной материи. Они смыкались в сверкающую контрформу вокруг сердечной мышцы, отчего та начинала восторженно и учащенно биться в груди!

...Практика пролетела, как один день. Почти сотню набросков, акварелей и композиционных схем сделал Гриша, пропадая в соборе практически весь световой день. Благо директор музея-заповедника Марина Сергеевна Серебрякова, радуясь восторженному восприятию юноши, во всём шла ему на встречу.
Так шаг за шагом из художника-монументалиста наших дней Григорий превратился в отшельника-изографа, для которого любая возможность встречи с древним каноническим искусством стала поистине хлебом насущным. Господь любовался им. Правда, брал с него мзду «не по-товарищески», а как с любимого ученика – по всей строгости Божественного распорядка.

Для многих прикосновение к церковным темам является источником елейной радости и сладостного умиления. Как пример, можно привести католическое сусальное Рождество. Однако налёт сахарной перхоти в восприятии Бога говорит как раз о Его неприсутствии. Бог – жертва. Любимцы Бога – прежде всего мученики за веру.
Шаги в становлении Григория как церковного художника не стали исключением из этого высшего приоритета. Господь открывал тайны божественного канона и одновременно безжалостно лишал юношу личных привычек и удовольствий. Если раньше Гриша спокойно сносил насмешливое отношение мира к промахам и неудачам. С кем не бывает! Внутренняя уверенность в своих силах всегда стояла на страже и отражала любые внешние вторжения. Теперь же он чувствовал собственную внутреннюю немощь тем более, чем более открывались его глаза. Нормальная юношеская гордыня иссыхала, как лужа под солнцем, и не могла защитить его чувствительное сердце от новейших откровений ума. Да и само сердечко с каждым новым восторгом перед несказуемым теряло привычную ориентацию и в слезах окликало ум, надеясь обрести хоть какое-то устойчивое понимание происходящего. Но ум не слышал сердце, он стремительно мчался вперёд к новым формальным открытиям. Число открытий возрастало, а ясности не прибавлялось. Недаром говорят: чем дальше в лес, тем больше дров! Что ж, понесло Гришу по-русски, наотмашь, со всей самозабвенной тягой к правде, свойственной традиционному русскому менталитету.
 

Часть 3.

Не доучившись пару лет, Григорий бросил Суриковку, нашёл случайную подработку и стал писать иконы, обучаясь иконографическому мастерству из книг и случайных встреч. Но Господь вёл. Однажды Гриша встретил человека, владевшего древним стенописным мастерством – фреской. Эта техника письма захватила юного изографа. Однако особенность фрески состоит в том, что для её исполнения нужна бригада. Одному фреску не поднять. Читатель возразит: «А как же великий Микеланджело? В одиночку расписал в технике "фреска" плафон Сикстинской капеллы!» Да, гениям подвластно всё, даже фреска в одиночку. И тем не менее для работы в этой технике нужна бригада. Поверьте, автор этих строк упражнялся в написании фрески не одно десятилетие!
 
Когда в артель пришла Полина, вокруг Григория собралась немалая группа московских художников. Были среди них и люди случайные. Многим хотелось попробовать свои силы в канонической пластике, да только не все к богову искусству были внутренне податливы. Одних за внешней, формальной стороной изображения ждала изобразительная пустота и отсутствие творчества. Они уходили из артели и возвращались к светскому художеству. Но оставались другие. Те, которые за «бригадным генералом» Григорием шли напролом к древнему мастерству. Шли, несмотря на житейские невзгоды и творческие неудачи. Порой по году не было заказов. Затянув пояса, писали иконы «в стол», терпеливо ожидая продолжение артельной судьбы.
В такие месяцы вынужденного простоя и проверяется «на вшивость» иконописная братия. Ну-ка, докажи преданность божественному искусству не на словах, а на деле! Откажись от лёгких денег «на гражданке» и жди. Жди, как ждут команду «В атаку!» под градом снайперских пуль окопные бойцы…
Полина оказалась первой представительницей слабого пола в артельном содружестве. Мужское привилегированное внимание немало смущало бедную девушку, являясь причиной её "общественной" замкнутости. Григорий практически не замечал Полину. Девушкой руководил Родион, тихий, застенчивый человек. Это обстоятельство придавало артельным будням юной художницы элемент комфортности и спокойствия.
Однако случилось непоправимое! В храме «на южных выселках» Григорий разглядел в Полине нежную хрупкую леди со всеми женскими страхами, стеснениями, более того, определённой силой характера. И неожиданно для самого себя, прочертив всего одну совместную линию, Гриша... влюбился!
 
Говорят, любовь – это Божий дар. Пожалуй, с этим утверждением нельзя не согласиться. Ведь любовь – это не только восторг о предмете любви. Кто хоть раз любил, знает (кто не любил, поверьте на слово), что состояние любви – это не направленный вектор чувств на девочку или мальчика, это состояние души! Всё, абсолютно всё вокруг влюблённого человека оживает и искрится счастьем. Кучи городского мусора преображаются в затейливые цветные мозаики! Что уж говорить о предмете любви. Простенькое личико сияет, как солнце. И что самое интересное, оно действительно является солнцем, источником неизреченного света. Просто в другое время мы этого не видим, как не видим месяцами осеннее солнце за плотной силиконовой подошвой облаков. Это ли не доказательство благодатной природы любви? А благодать, известно, и есть Божья милость.


Часть 4.

За десять минут обучения Полины в сердце Григория действительно вспыхнул костёр любви. Не имея "пожарных навыков", бригадный генерал с некоторым испугом наблюдал самого себя. 
Едва дождавшись конца работы (хотя как руководитель он мог остановить работу в любое время), Гриша подошёл к Полине и, комкая в руках какую-то вещь, произнёс:
- Полина, сегодня совершенно серебряный вечер!
Девушка посмотрела на Григория с некоторым недоумением.
- Это правда. Григорий Борисович, вас ждут, - ответила она, посмотрев в сторону артельцев, столпившихся на крылечке трапезной.
Григорий скрестил над собой руки, давая понять товарищам, чтобы его не ждали.
- Вот видите, их уже нет, - усмехнулся Гриша, глядя, как сытая и довольная «артельная общественность» демонстративно медленно растворяется в серебряной паутинке вечернего сумрака.
- Вы что-то хотели мне сказать? По работе? – девушка сделала шаг по дорожке от трапезной к церковным воротам. 
- Полина, простите, я буду «на вы», мне так проще…
- А там, в храме вы общались со мной «на ты»! – улыбка мелькнула на девичьих губках.
- Ну, это там, - смутился Григорий, - сейчас другое дело. Вы меня простите, я первый раз разговариваю с девушкой не по работе. Честное слово. Просто сегодня после нашего с вами рисования со мной произошло что-то необъяснимое. Родион подходит и говорит: «Гриша, что с тобой?». А что я ему скажу, если сам себя не узнаю? Короче, кажется я влюбился в вас, Полина,.. Не смейтесь, ради Бога. Я бы вам никогда этого не сказал, если б мог с собой справиться. Такие дела.
Слова Гришиного признания, как когти орлицы, прошлись по сердцу девушки. Она предполагала услышать что угодно, но только не это. Готовая упасть в обморок от смущения и образовавшейся внутренней душевной боли - что она могла ответить влюблённому генералу? Человеку, на которого она привыкла смотреть, как на персонаж божественной иконографии. Принять сердцем «нетварное» признание в любви было выше её невеликих сил.
- Григорий Борисович, что вы такое говорите! Оставьте меня сейчас же! Не обижайтесь, пожалуйста…
Полина неловко повернулась и помчалась что есть сил в глубину церковного участка, по дорожке, ведущей в приходской домик, где настоятель выделил ей маленькую отдельную комнату.
Захлопнув дверь, она упала на кровать и, рыдая, попыталась сбросить с себя чудовищное наваждение, которое поселилось в ней после признания Григория. Поля была разгневана неловкой выходкой бригадира. Почему он оказался таким безжалостным и неучтивым? Как он посмел перекладывать внезапное, непроверенное временем чувство, каприз начальника, на неё? Он ведь понимает, как трудно ей, крохотной артельной песчинке, что-то возразить на его любовные фантазии! Выходит, у него совсем нет жалости?!.

В тот вечер Гриша долго бродил по засыпающей станице. Крупные звёзды сопровождали его и к полуночи завели в овраг, поросший крапивой. Григорий решил спрямить обратный путь, но метров через сто остановился, огляделся – мрак всюду. Нагибаясь к земле и едва различая примятый собственный след, он повернул обратно. Не чувствуя боль от жгучих прикосновений спелой июльской крапивы, Гриша шёл практически напролом, тысячекратно повторяя: «Какой же я дурак!»...
Вернулся он к церковным воротам во втором часу ночи. Открыл калитку и остановился. Где-то неподалёку, за маленьким одностворчатым окошком спала Поля. А может, не спала. От этой мысли Григорию стало не по себе.
- Эй, Григ, - он сдвинул брови, - ты ж десантура, ёшкин корень! Сопли подобрал и в строй!
В памяти вспыхнули пара горячих афганских эпизодов. Сразу стало легче, дыхание выровнялось. Настроение улучшилось! Гриша повеселел и, насвистывая марш славянки, выдвинулся, минуя «расположение противника», в отведённый лично для него гостиный уголок.
 

Часть 5.

Любовь не проходит бесследно, даже если она проходит. По пути в гостиный номер, Григорий проходил мимо домика, где спала Полина. Не поворачивая головы в сторону её окошка, он старался вымести любовное чувство на задворки ума, выдавить из себя любовное очарование. Но чем более Гриша упражнялся, тем менее чувствовал сил что-либо изменить. Любовь к Полине от сердца по кровотокам распространялась в глубину его организма, купировала заносчивый ум, трепетала в кончиках пальцев и вообще походила  на поднимающееся тесто, умять которое в исходную величину уже не представлялось никакой возможности. Счастливый и раздосадованный собственной психологической немощью, Григорий повалился, не раздеваясь, на кровать и тут же уснул глубоким сном.
Говорят, любовь и бессонница – сёстры. Ничего подобного! Молодой здоровый организм, испытавший натиск любовного чувства, засыпает мгновенно. Он знает, что наутро ему вновь потребуются силы для продолжения любви и интуитивно ищет их в недолгом забвении.

Наутро Полина проснулась задолго до общей утренней молитвы. Она уселась на кровать, обхватив руками колени, и стала в подробностях припоминать недолгую вечернюю беседу с Григорием. «А вдруг он и правда…» - при мысли о том, что Григорий Борисович и правда в неё влюбился, её охватила судорога, дыхание на минуту замерло, но потом прорвалось вслед учащённому биению испуганного сердечка. «Нет, нет, нет! Это невозможно, я так не хочу!..» - лепетала вслух девушка, прикрывая рукой губы, чтобы, не дай Бог, не услышал за стенкой сторож Кузьма. Он наверняка уже проснулся и прислушивается ко всему, что творится в её комнате! «Как я покажусь на утреннюю молитву? Щёки горят, в глазах слёзы! Нет-нет, надо успокоиться, надо обязательно успокоиться». Полина подошла к зеркалу и придирчиво осмотрела своё лицо. «Ну, так и есть: щёки пунцовые, будто их киноварью натёрли, а глаза блестят, как две бижухи. Ужас, совершенный ужас!».
Полина оделась, ещё раз тщательно оглядела себя в зеркало, тихонько приоткрыла дверь, и пока в коридоре никого не было, шмыгнула в туалетную комнату. Остудив пламень ланит холодной ключевой водой, она пришла в себя, даже попробовала улыбнуться. Однако, в крохотном зеркальце над раковиной вместо улыбки девушка увидела несуразное, искривлённое движение губ и опять расстроилась. Утопив лицо в махровое полотенце, Полина быстрей пуганной мыши помчалась обратно в комнату. Плотно закрыв за собой дверь, она присела на стул и задумалась: «Что же мне делать? Меня же наверняка затрясёт, когда я его увижу. Ужас, ужас! Они поднимут меня на смех и вообще выгонят, - лепетала бедная девушка, забыв, что коварный Кузьма слышит через стену каждое слово. Вдруг её лицо стало серьёзным, - как это выгонят? Выгнать меня может только Григорий Борисович. А он… он в меня влюбился, и значит, не выгонит. Влюбился?!.» Слёзы брызнули из глаз, всё вокруг закружилось и стало расплываться, будто комната наполнилась водой, а она не успела закрыть глаза.
- Полина, н-на молитву, пожалуйста. Все с-собрались, ждут т-тебя, – под дверью раздался смущённый голос Родиона.
- Да-да, иду! - Девушка мгновенно преобразилась, стала собранной, спокойной, накинула на голову платок и вышла из комнаты.

Не знаю, как вы, досточтимый читатель, но для меня женская психология была и остаётся неразрешимой загадкой. На ровном казалось бы месте, из-за какой-то незначащей мелочи женщина может прекратить существование как человеческая ячейка, утонув в собственных слезах. А может воспламенить сердце "благородной" ненавистью и на волне необузданного фейерверка чувств произвести потрясающее социальное действие. Женская шкала «ценностей», иначе говоря, точка отсчёта, по которой она выстраивает свои действия, как правило, противоположна мужскому взгляду на происходящие события. И если мужчина в своих оценках консервативен, последовательность событий, произошедших с его участием, всегда можно реконструировать с помощью элементарной логики, то в случае с женщиной всё намного сложнее. Её точка отсчёта находится не только в гендерном зазеркалье относительно мужских координатных систем, но она к тому же не фиксирована. Это плавающая точка отсчёта!
Автор предложенного вам текста давно привык констатировать неизъяснимость женских поступков. Всякий раз при встрече с женщиной он вынужден практиковать некое социальное айкидо как единственную возможность выстроить диалог с силами, превосходящими его человеческое понимание.
Поэтому не станем удивляться внезапной перемене в облике нашей юной героини, а поспешим вслед за ней вперёд, к будущим событиям нашего рассказа!


Часть 6.

Всё переменилось. Григорий под надуманными предлогами то и дело задерживался на ярусе, где работала Полина. Без него работа наверху и особенно в барабане, где отсутствовал положенный для проверки нанесённого рисунка отход, явно не ладилась. Поминутно с «неба» доносились голоса небожителей: «Григорий Борисович, вы скоро?». 
- Ну что за люди? – улыбался Гриша, поглядывая на свою избранницу. – Иду, иду!
Полина хранила холодное металлическое спокойствие. Если какая-нибудь из её рук начинала вдруг отчаянно дрожать, она сжимала пальцы в кулак и прятала кулачок в карман, моля Бога, чтобы не задрожала вторая рука. Иногда сквозь её надутую серьёзность внезапно прорывался в глухой нервический смех. Тогда, зажав ладонями рот, Полина убегала в дальний угол яруса. И там, прислонясь лбом к прохладной стене храма, успокаивалась.
Перемены в поведении Григория и Полины были настолько очевидны, что артельцы сначала тайно, меж собой, а потом и прилюдно стали многозначительно поглядывать на обоих и, что самое ужасное, посмеиваться. Они предельно уважали своего «бригадного генерала» и с симпатией относились к Полине, почитая её за ласточку, залетевшую к ним на артельный огонёк. Поэтому их добродушная реакция на влюблённость Григория скорее походила на дружеское участие и заботу.

Однако глаза смущённой девушки всё видели по-другому. В реакциях ребят она различала только злорадство и кичливую ревность по отношению к руководителю. «Они мне не простят!» - думала Полина и мучительно искала выход из создавшейся ситуации.  После вечерней трапезы она бежала в свою комнатку и часами сидела на кровати, обхватив колени.
В один из вечеров, обдумывая своё «незавидное» положение, Полина наконец приняла единственно правильное с её точки зрения решение: надо бежать в Москву. Григорий Борисович, понятное дело, не отпустит, значит, необходимо бежать... тайно!
Утром следующего дня она перед выходом на утреннюю молитву собрала вещи в походный рюкзачок, прибрала в комнате и написала записку вежливости. В записке Полина благодарила всех за дни, проведённые в станице, а главное в храме. Ссылалась на неотложные обстоятельства, девушка просила простить её за столь поспешное бегство. «Разве бывает непоспешное бегство?» - грустно усмехнулась она, дописывая фразу. Но исправлять написанное не стала.

Время близилось к обеду. Григорий чуть раньше ребят стал спускаться с верхних лесов. На ярусе, где Полина выкрашивала намеченный орнамент, он задержался. «Где же она?» - подумал Гриша, оглядывая ярус сквозь контражур осветительных приборов. Ларисы нигде не было. «Проголодалась, поди, моя девонька!» - улыбнулся «бригадный генерал».
На выходе из храма его встретил сторож Кузьма.
- Борисыч, чевой-та твоя Полинка с вещичками подалась? Обидел, поди?
- Что значит подалась? – переспросил Гриша.
- А то и значит. Гляжу, выбегает девонька из храма и к себе в домик направляется. Удивился я, что за поспешность такая, может случилось чаво. Встал, хотел было в храм зайти, глянуть, только смотрю: бежит бегляночка с рюкзачком за спиной, да пряма к воротцам. Ух ты, думаю. А она, глядь, да и исчезла за домами, только пыль на дороге вспуршила чуток. Не любо, думаю, дело такое, ох, не любо! Пошёл я вслед. А тут автобус, как на грех, подъезжает. За домами-то не видно. Иду, поспешаю. Гляжу, минуты не прошло, отъезжает водила, чтоб его. Пыль столбом! А в окошке ейном наша ласточка сидит, головку опустила, не повернётся. Я, что есть сил, кричу водиле, машу рукой, чтоб остановился, чтоб не пёрся прочь, куды там! Унёсся быстрее ветра толстозадый, как подговорили…
Григорий слушал Кузьму, не шелохнувшись.
- Давно ль она уехала?
- Часа с полтора уж, поди.
- Что молчал?
- Тк ведь, - запнулся Кузьма, - откуда ж мне знать-то? Ты вот что мне скажи…
- Погодь! – Григорий нахмурился. С минуту он молчал, потом встрепенулся. – Отцу скажешь: нижайше прощенье порошу. Отворяй ворота!


Часть 7.

В голосе Григория оказалось столько решительности, что Кузьма, не рассуждая, понёсся к воротам. А Гриша распахнул створки настоятельского гаража, прыгнул за руль УАЗ – Патриота, или как его называли «Михайловой конки», и с замиранием сердца открыл бардачок. Есть! Документы на машину лежали, как обычно, поверх ОСАГОвских страховок и кучи доверенностей на вождение.
В замке зажигания, как обычно, торчал ключ, оставленный отцом Михаилом (чтоб не потерялся). Требовалось повернуть его и совершить угон противу правил и совестливых ограничений. «Господи, прости меня грешного!» - прошептал Григорий и повернул ключ.
УАЗ вздрогнул, выкатился из гаража, набирая скорость, промчался мимо Кузьмы, ещё не понимающего, во что он как сторож вляпался, и скрылся из глаз на дальних улицах станицы...
 
Кто знает, может, удача сопутствовала нашему герою, а может, Господь «прикрыл» своего любимца-трудника, но вот ведь чудо: Гриша невредимо промчался мимо трёх постов ДПС и подкатил к вокзалу без дорожных «замечаний». 
Оставив машину на площади, он поднялся по лестнице на платформу и вбежал в зал ожидания. В дальнем углу на широкой деревянной лавке сидела Полина. Поджав под себя ноги и опустив голову, она разглядывала стоптанный, давно не крашеный пол.
- Полина… - беззвучно позвал девушку Григорий.
Девушка будто услышала шелест Гришиных губ, немного встрепенулась, но потом снова, как раненный голубок, нахохлилась и замерла, опустив голову.
- Полина… - Гриша глядел на неё, но никак не мог сосредоточиться. Он всё время проваливался куда-то вглубь собственной памяти и там в глубине воспоминаний встречал самого себя. То он, двадцатипятилетний, бродит, как пьяный, в Питере по Дворцовой площади. Искусство Древнего Египта, увиденное им только что в Эрмитаже, не помещается в голове, оно перестраивает работу обоих полушарий, понуждает к художественной гениальности. То он, четырнадцатилетний, в Крыму спускается с горы и неожиданно выходит на нудистский пляж. Замерев, наблюдает вальяжные движения голых мужиков и баб, и вдруг до слёз, до тошноты чувствует во всём этом поддельное стремление к естеству, безобразную и пошлую комедию нравов. Ему становится нестерпимо больно и стыдно за самого себя как члена общей с нудистами человеческой стаи. Гриша опрометью бежит обратно в гору почти по вертикальной тропе. Оказавшись на горной вершинке, он переводит дух, оглядывается и видит далеко внизу на отмели множество бронзовых точек. Они напоминают выброшенный волной на берег и иссыхающий под солнцем косячок мелкой салаки, рыбёшки бросовой и неприличной к изысканному столу…
Гриша так увлёкся житейскими воспоминаниями, что не заметил, как Полина подняла голову и увидела его, стоящего в дверях. Их глаза встретились…


Рецензии
Замечательное, светлое и трогательное повествование.Хочется верить в счастливое продолжение истории любви изографа Гриши и милой Полины - Ларисы ;)(Кое где в тексте героиня зовётся Ларисой) Из чего можно сделать вывод о том ,что история основана на реальных фактах.Спасибо!

Марина Рощина   24.03.2018 21:27     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.