Любовь на выселках у Бога

Полина мечтала рисовать Бога. Год назад девушка окончила иконописные курсы при храме святителя Алексия и была принята в местную артель «Изограф». Трудилась, правда, больше на подхвате, но от работы к работе её навыки в церковном художестве росли, а иконописные задания усложнялись.
– Умница, Полина, толк будет, – заметил как-то глава артели, «бригадный генерал» Григорий.
 

Часть 1.

Случилось Григорию со товарищи расписывать храм на Ставрополье, в одной миловидной казачьей станице. Впрочем, началась эта история гораздо севернее, обыкновенным, ничем не примечательным июльским утром.
В шесть часов утра в квартире на Волхонке раздался телефонный звонок.
– Здравствуй! Здравствуй, брат Григорий! Помнишь ли меня, Гришенька? Скажу без предисловий: нужда к тебе имеется, нужда великая. Попустил я позор, прости Господи! Позволил нечестивцу храминушку мою посечь кистью поганой. Уж такой блуд на божьих стенах намалёван, что, чую, развалятся вековые камушки, не вынесут сущего позора. Исправить бы. Приезжай, не откажи! Славной дружине твоей поклон. За вас, честнЫх богомазов день и ночь Бога молю. Приезжай, приезжай, брат!..
Ещё долго в трубке раздавался умилительный баритон, украшая сердечную грусть южнорусскими оборотцами да прибаутками. Григорий слушал и невольно думал о своём. Отец Михаил… Сколько уж не виделись, лет десять, поди. Настоящий русский батя: борода в капусте, а мысли прямиком до Бога летят. И возвращаются крылатые, как ангелы...

...1993 год, 3-е октября, поздний вечер. Осаждённый двор Белого дома ощетинился со всех сторон колючками баррикад. Из Останкино на грузовых машинах везут первые партии раненых. Отец Михаил в белом переднике, забрызганном кровью, принимает раненых с борта на импровизированные носилки. В интервале между машинами обходит и кадит баррикады.
Наступает ночь, тревожная ночь перед главными событиями грядущего дня. То, что скоро случится что-то ужасное, понимают практически все. Никто не уходит. Идёт молчаливая сосредоточенная работа. Достраивают заграждения, разливают по бутылкам боевой (но, как оказалось, совершенно бесполезный) «коктейль Молотова», назначенные командиры взводов делают последние инструктажи перед...
Отец Михаил непрерывно исповедает и причащает. Ограничений никаких нет. Ел ты, не ел, читал правила ко причащению, не читал – едино.
«Кто тогда остался, не подался прочь – уже герой и чистая жертвенная душа, – поминал потом октябрьские события отец Михаил, – кого, как не таких героев, и причащать-то? Ведь все они, небо молю в свидетели(!), на моих глазах, почти все полегли наутро. Везучих грешников, как ваш покорный слуга поп Мишка, маловато оказалось…»

– Стойкий батя человек, а спроси его про те денёчки, – как-то рассказывал сослуживцами Григорий, – сверкнёт глазами и говорить начнёт вроде бодрячком, да только на втором слове замолчит, закроет лицо ладонями и плачет. И сквозь слёзы сказывает, как утром пятого октября ходил он в рваном подряснике по мёртвым развороченным баррикадам, кадил на кровь ещё не смытую и товарищей поминал...

– Так что ж, родненький, порадуешь старика, приедешь?
– Отче, обещать не буду, но с ребятами поговорю. Может, и стронемся.
– Молю Бога, Гришенька, молю Бога!
Отец Михаил простился и положил трубку.

В то же день Григорий собрал артель. Так, мол, и так. Денег у бати, известное дело, нет, а если и завелась копеечка, то, «что орёл что решка» –  вся наша. Отец Михаил, он как образ Божий – последнее отдаст! Решайте, дело добровольное.
– О чём тут, с-собственно, д-думать? – чуть запинаясь, произнёс Родион, правая рука Григория. – Коли Гриша зовёт, п-понятное дело, надо ехать всем ч-числом. На том и порешили.

Два дня положили на сборы и домашние дела. К вечеру третьего прибыли на Павелецкий вокзал. Погрузили в вагон многочисленное артельное хозяйство –  пустыми руками фреску не напишешь. А чтоб проводница не серчала, мол, завалили коробками все проходы(!), ей и шоколадку поднесли и доброе слово сказать не забыли. Распихали вещи, расселись по полкам, как птицы по проводам, да покатили, попивая чаёк в подстаканничках, «с милого севера в сторону южную».

По прошествии времени мы часто удивляемся, как мудро и единственно правильно выстраивает судьба нашу биографию. Выстраивает вопреки непониманию сердца и протестам ума. Что-то большое, несравнимое с сиюминутной оценкой событий, движет нас вперёд. И на этом пути судьба зачастую – не милая подружка, а жестокая и эгоистичная управительница. Её решительно не интересует наше встречное мнение, если мы расходимся с ней в понимании блага. Она похожа на «безжалостную» мать, уводящую зарёванного малыша из песочницы домой в самый интересный момент игры. Малышу невдомёк, что подул сильный ветер, и он может простудиться. Иногда она похожа на «жестокого» отца, заставляющего десятилетнего сына-курильщика курить до одури, чтобы тот больше никогда в жизни не коснулся сигареты.
Только со временем мы начинаем понимать смысл случившихся событий. И тогда нам открывается история, писанная не росчерками бытовых капризов, а пером высокой и мудрой силы. 
 
На вторые сутки рано утром московские варяги прибыли в славный город Ставрополь. Выгрузились, пересели на автобус, четыре часа пылили по степным дорогам и к полудню добрались до станицы. Июль, жара, духота, слепни – экая северянам пособица!
Сошли с автобуса, сгрузили скарб, выдохнули, огляделись. Метрах в трёхстах от остановки высокая стройная колокольня, как верстовой столб, царствовала над одноэтажным посадом.
Подошли к храмовым воротам, перекрестились, войти не успели – глядь, по дорожке от церковного домика бежит священник. Одной рукой подрясник за пояс заправляет, другой размахивает и что-то кричит. От произведённого им шума стая галок, мирно дремавшая под крышами церковных построек, встрепенулась в небо.
– Приехали! Приехали, родные! – священник подбежал к артельцам и, широко раскрыв руки, пропел. – Христос среди нас, приехали, родненькие!
Григорий первым подошёл под благословение:
– Благослови, отец Михаил!
– Во имя Отца и Сына и Святого духа. Гриша, как же я тебя ждал!
Священник с восторгом оглядел артельцев.
– Экие орлы! Да тут и орлица с вами? – отец Михаил задержал взгляд на Полине и широко улыбнулся, чем несказанно смутил девушку. – Ай-яй-яй, прости старика, смутил красавицу. Не обижайся, милая! Гриша меня знает, это я по любви такой разговорчивый.
Священник выдохнул весёлость, развернулся к храму, перекрестился и произнёс:
– Принимай, отрадушка, иконника Григория со товарищи. Будь им скоропомощницей благой. Приехали они издалече, из самой Москвы! Вот оно как.
– Ну что, Гриша, на трапезу – и отдыхать с дороги?
– Сначала в храм бы зайти, нужду поглядеть.
– Да-да, конечно, только поклажу снесём, и в храм, – улыбнулся отец Михаил.

Сложив на крылечке гостевого домика коробки с красками и личные вещи, артельцы чинно взошли по ступенькам в церковный притвор, протиснулись через нагромождение деревянных конструкций в четверик и поднялись на леса. Глянули вверх, и… Оторопь взяла московитов.
– Отче Михаил, да кто ж такое посмел? – не пряча удивление, спросил Григорий.
– Ох, Гриша, что сказать тебе, не знаю. Объявился у нас некий Парфён. Обещал храм за два месяца расписать. Ну я, глупый человек, и согласился. А от него, всяк, поутру несёт самогоном, как, прости Господи, от пьяной свиньи огульной. Я ему: «Да куда ж ты такой годишься Бога рисовать?» А он мне: «Богомазам положено! Это для вдохновения, отец». Раз-раз, и уже наверху. И так до самого вечера сидит, даже на обед не слезет, в сортир, прости Господи, не сойдёт, всё мажет и мажет. За досками-то не видно. Ладно, думаю, пусть мажет, всё не голо будет в обители Божьей. А тут как-то наш сторож Кузьма и говорит мне: «Отче, глянуть бы вам на Парфёново художество. Я вчерась поднялся – такое увидел!» Смутил меня Кузьма. На другой день полез я сам. Страшно при моих-то годках, доски трясутся. Залез, сколько смог, гляжу. Господи помилуй! От Парфёнова художества, поверь, Гриша, ноги мои затряслись, из глаз слёзы брызнули. Стою, держусь за стену, сам себя отпеваю. Смотрю, вошёл в храм Парфён. Идёт, шатается. Тут разом силы у меня прибавились, слетел я вниз по лестницам, как голубок, и к нему. «Ах ты, – говорю, – поганец! Что ж ты творишь в доме Божьем? Чтоб духу твоего нынче не было. Никаких денег не получишь, разбойник, скажи спасибо, что кормили за зря». А он мне: «Воля ваша, да только тыщу рублёв мне надобно на билет, куда я без билета?» Отдал я ему эту тыщу и ушёл. А Кузьме наказал гнать из храма поганца и близко не пущать отныне. Вот такие дела, Гриша. Вашу-то работу я видел, вот и подумал, что все так пишут. Выручай, брат!
– Леса надо поправить. Высота серьёзная, – ответил Григорий.
– Гриша, не беспокойся! Станичников подниму, всё сделаем, поправим, только скажи, как! – затараторил отец Михаил. – Завтра и приступим.

Так-то оно так, но забыл батюшка, что июль – месяц полевой. Работных мужиков по пальцам пересчитать, а тут страда – куды им за плотницкие новины браться. Бог милостив, подождёт!
День проходит, второй – нет плотников. Григорий занервничал. Задумка была – расписать храм благотворительно, без денег, по старой дружбе с отцом Михаилом. «Оно конечно, – думал Гриша, –  ежели отец захочет мзду художникам дать – примем с благодарностью. А нет – так и суда нет. Распишем во славу Божию, а наградой будет нам гостеприимство да хлебосольство казацкое. Южным воздухом подышим, молочка парного попьём, свежатинки с огорода покушаем. Красота! Приедем и за работу: строительные леса в храме стоят, каша на обед варится…». Каша-то варится, да только из кухонной каши стенописной «каши» не сварить! А Москва долго ждать не будет: два заказа в работе. И оба такие, что срок, как удавка на совести!

Выходит одно: надо поправлять леса своими силами. Доски, гвозди есть, руки тоже есть, правда, к плотницкой работе не шибко подходящие. Молоток – инструмент серьёзный, не то, что кисточка, тут думать надо!
Помолясь, взялись за дело. Как могли, поправили лестницы, перестелили настилы, сделали ограждения. К вечеру третьего дня, слава Богу, управились.
 
Наутро встали ранёхонько, выпили чайку с сухарями – и в храм. Отец Михаил уж там. Пропели Антония Оптинского о начале всякого дела, и за работу!
Григорий с товарищами отправился на самый верх, а Полине поручил размечать орнамент на уровне храмовых окон, на третьем ярусе от пола.

Поднялась девонька на леса, поглядела вниз, и дух её девичий от высоты занемог – голова кружится, колени ватные, в глазах слёзы. От этих проклятых слёз всё вокруг расплывается, ещё страшнее становится. Что делать?
Просидела Полина на корточках всю первую половину дня, не смея ни встать, ни приступить к разметке. Часов в двенадцать стали художники спускаться вниз. Спустился и Григорий. Видит: у дальнего окна сидит, ёжится кто-то в белом рабочем халатике. Подошёл поближе, рассмеялся!
– Ты что, Полина? – Гриша поглядел на стену, не тронутую рисовальным угольком. – Много ль нарисовала, голубушка?
– Я… я… Вы простите меня, Григорий Борисович, я обязательно, я после обеда продолжу…
– Э, нет, любезная Полина, продолжать бояться не гоже!
Григорий перегнулся через перила и крикнул выходящим товарищам:
– Обедайте без меня!
Затем он вручил девушке в правую руку муштабель (палочку с привязанным на конце рисовальным угольком) и помог встать.
– Так, Полина. Смотрим только на стену и в стороны, чтобы видеть максимально всю протяжённость работы. Вниз не смотрим, но под ноги поглядываем! Так. Сначала нам надо определить верхнюю и нижнюю границы нашего орнамента. Находим уровень и ведём вдоль всего яруса горизонталь.
Не отпуская руки Полины, Григорий сделал шаг вперёд и потянул за собой перепуганную девушку. Полина мелкими шажками засеменила вдоль стены, вычерчивая муштабелем горизонтальную линию. Ледяными от страха пальцами левой руки она судорожно сжимала ладонь Григория.
– Спокойнее, Полина, ещё спокойнее. Видишь, это совсем не страшно! Думай о линии. Для тебя сейчас самое главное – ровная горизонтальная линия, – повторял Григорий, стараясь своими длинными ногами шагать вровень с шажками Полины.
– Так, а теперь ведём нижнюю горизонталь. Э-э, нет, теперь сама! – Гриша отпустил руку ученицы и остался стоять на месте, подбадривая движение девушки весёлыми комментариями. – Полина, не оборачивайся и не ищи меня глазами. Ты смотришь только на стену, под ноги – и вперёд. Я рядом. Я наблюдаю, как ты всё время перестаёшь бояться!..
Григорий говорил нарочито громко. Голос многократно отражался от стен, и в его гулкой тёплой полифонии Полина действительно ощущала присутствие бригадира. С каждым шажком она всё смелее смотрела вперёд, нажим муштабеля оставлял на стене всё более чёткий и ровный угольный след. И вообще, ей казалось, что огромный камень пошатнулся на плечах, потерял равновесие и покатился вниз, рассыпаясь на тысячи больших и малых капризов и сердечных страхов! Незаметно для себя она обошла по ярусу весь четверик.
Заканчивая линию, Полина посмотрела вперёд и увидела улыбающегося Григория.
– Как?! Я думала, вы рядом со мной идёте… – прежние опасения мгновенно объяли хрупкое тело девушки. Она снова почувствовала в коленях противные ватные тампоны, а из глаз брызну…
– Стоп! Полина, ни шагу назад! – рассмеялся Григорий, заметив смущение в её действиях. – Умница! Можешь обернуться и посмотреть на свою работу. Ты сделала это!   
Полина обернулась и увидела под нескончаемо долгой линией, которую она вычертила вместе с Григорием Борисовичем, ещё одну, такую же. Такую же длинную и даже более уверенную и красивую.
– Это я сама начертила? – девушка прищурилась и, обернувшись к Григорию, с хитрецой спросила. – Без вас?!.
– Сама! Я свидетель, – ответил Григорий, – ну что, теперь справишься?
– Справлюсь! – Полина очаровательно улыбнулась.
Сторонний наблюдатель мог заметить, как улыбка девушки, полная счастья и открытой наивной радости, смутила Григория. Но рядом никого не было, и смущение бывалого иконописца осталось, как говорят в таких случаях, за кадром.
– Идём обедать? – спросил Григорий, переступая по лестнице вниз и подавая Полине руку.
– Я сама, – ответила девушка.


Часть 2.

Чувствую: вот-вот читатель выразит автору недовольство: ведь до сих пор ему ничего не известно о главном герое рассказа, бригадном генерале Григории. Да, собственно, рассказывать-то не о чем. К тридцати годам личная жизнь Григория Борисовича Камышина вполне укладывалась в стандартный набор общечеловеческих стереотипов: школа, институт, армия, работа. Ни романтических приключений, ни отчаянных влюблённостей или безрассудных поступков Гриша на свой счёт не записал. И это несмотря на внутреннюю восторженность, назначенную ему от природы, и резкий категоричный ум. Служить, правда, пришлось ему не в заштатном русском уезде, а в Афганистане. Мухи, раскалённый песок в лицо, мутная бессмысленная героика и на каждом шагу смерть, смерть, смерть – вот и вся романтика.

Ещё в институтскую бытность зашёл он как-то с друзьями в храм. Минут десять парни слонялись под гулкими сводами, а затем один за другим потянулись на улицу. У кого-то разболелась от духоты голова, кто-то просто заскучал, глядя на церковное однообразие. С Григорием же произошло нечто неизъяснимое. Он вдруг почувствовал, что каждая икона, а в храме их было множество, глядит прямо на него, глядит и нашёптывает: «Подойди, Гриша, постой со мной. Дай, дружок, наглядеться на тебя!» Немало озадаченный, Григорий обошёл весь зал церковного четверика. Действительно, перед каждой иконой его охватывало незнакомое ощущение гулкого космического покоя.
Он знал, как ликует влюблённое сердце, как блаженствует восторженный ум над решением житейской проблемы. Но перед иконами Гриша впервые испытывал ликование души. Светлое искрящееся ликование о неземном и вечном!

«Как странно, – думал Григорий, вглядываясь в очередную икону, – через месяц мне стукнет двадцать лет, но только сегодня, совершенно случайно я обнаружил огромное реально существующее пространство. В этом пространстве есть некий центр, ядро. Я даже чувствую его сверхплотное образование!».
Всё церковное окружение (подсвечники, фрески на стенах, иконы в громоздких деревянных киотах, резной иконостас) ему представилось как совокупность притягательных сил этого ядра, его мирская паутина. Более того, Григорий заметил, что нити паутины перемещаются в пространстве вслед за его человеческими движениями, будто сверхплотное ядро находится внутри него самого!
Он с некоторой долей растерянности думал, что сейчас выйдет на улицу и окажется в привычной среде, наполненной кичливыми телесигналами и путаницей мобильных позывных. В среде, где нет ничего, что упоминало бы о присутствии вечности. Ничего!..

Ребята курили за церковной оградой, ожидая товарища, а Гриша всё переходил от иконы к иконе, проверяя реальность нахлынувшего на него чувства. Наконец вышел и он.
– Ну, Григ! Мы уж думали, ты там с ангелами медовуху распиваешь!
Все рассмеялись. Гриша улыбнулся, хотел что-то ответить, но промолчал. Как объяснить то, что у тебя самого клубится внутри как некое ещё не оформленное ощущение будущей правды.

С того памятного дня Григорий всё реже бродяжничал с друзьями и по вечерам дегустировал пиво в городских пивнушках. На его рабочем столе появились новые, непонятные книги. Например, книга «Лествица» некоего Иоанна Лествичника. Мама диву давалась, заглядывая сыну через плечо: «Что он нашёл в этой скучнейшей назидательной литературе?»
Однако Григорий думал по-другому. Строфы текста шаг за шагом уводили его ум от житейского миропорядка в странное и непостижимое безмолвие. Объяснить словами эту чудесную метаморфозу Гриша не мог. Ему в мирских-то ситуациях не всегда хватало слов выразить видение происходящего. С одной стороны это случалось потому, что он чувствовал сердцем «движуху» в пространстве глубже, чем понимал умом. С другой, в каждом явлении окружающего мира он ощущал присутствие доли «несказуемого», и это путало его мысли. В храме он соприкоснулся с совершенно незнакомой областью миропонимания. Той самой областью несказуемого, которую не то, что выразить в словах, но охватить умом при первом знакомстве, оказалось, практически невозможно.   
 
Но вернёмся к биографии. Учился Гриша в Суриковке, на факультете монументальной живописи. По окончании третьего курса студентам были предложены летние практики. Одна из них - заманчивая крымская одиссея - звучала так: Крым, Коктебель, курс акварели «Тропой Волошина». Ещё набирали группу в Волгоградскую область по теме: «Волга, купеческий Камышин, экстерьер посадского дома ХIХ в.». Гриша колебался, не зная, какому югу отдать предпочтение. Неожиданно возникло третье направление, северное, получившее в народе кличку «комариное»: Вологодская область, город Кириллов, село Ферапонтово, русская икона, фрески.
К тому времени Гриша уже год с интересом поглядывал на церковное художество. Несложно догадаться, что именно в «комарово» и записался наш герой. Более того, за неделю до отъезда он растворился в Гугле, выискивая всё, что мировая паутина могла ему сообщить об истории и иконографии этих земель. В разгар поисков ему встретилось выражение «Северная Фиваида». Фиваида? Гришино любопытство поползло вниз по карте, в славные земли египетские, в пустыни  Фиванскую и Нитрийскую, места поселения первых христианских подвижников, но...
Как быстро летит время! Едва Григорий сделал шажок вослед первохристианскому восточному монашеству, едва обнаружил, что всюду в местах своего возникновения иноческая жизнь оставляла невероятные по художественному откровению иконографические следы, – наступило время отъезда.
Покидав в рюкзак кисти, краски, томик «Лествицы», бельё на смену, Гриша простился с матерью и, гонимый жаждой увидеть своими глазами знаменитые фрески Дионисия, отправился в путь.

Читателю, наверное, было бы интересно узнать в подробностях о встрече живописца Григория с живописцами древней Руси. Стать, так сказать, свидетелем их взаимного творческого акта! Увы, поведать в словах что-либо вразумительное о тайном диалоге профессиональных художников, диалоге, соединившем, как перекидной мостик, родственные души через многовековую пропасть истории – затея в высшей степени самонадеянная и, по правде говоря, безнадёжная. 
Скажем одно: в Кирилловском музее-монастыре, на своде одной из надвратных церквей, Григорий увидел фреску 17-го века. То было изображение Пресвятой Богородицы с Божественным Младенцем на руках. Странное перстосложение Богородицы, непривычное для глаза, воспитанного на натуралистических постановках, поразило Григория. Когда все потянулись к выходу, он всё стоял и, замерев сердцем, вглядывался в красоту жеста Пресвятой Девы. Такого рисования он не знал. Гриша с замиранием сердца вживался в нереальную пластику изображения, чувствуя, что только так и можно передать любовь Матери к Божественному Сыну.

Когда же он прибыл в село Ферапонтово, вошёл с товарищами в собор Рождества Пресвятой Богородицы и оказался перед фресками великого русского изографа Дионисия, горячие слёзы сами собой брызнули из его глаз. Чем дольше Григорий всматривался в живопись на стенах, тем более кружилась его голова. Это не было обычным вестибулярным головокружением. Гриша испытывал кружение ума, откликнувшегося на зов неизречённой и абсолютной красоты.
Он ощутил себя в центре огромного небесного миропорядка. Отовсюду (припомнился московский храм) тянулись тысячи невидимых нитей, и каждая из них оставляла на сетчатке его внимательного глаза капельку Божественной гармонии!

...Практика пролетела, как один день. Сотни набросков, акварелей и композиционных схем сделал Гриша, пропадая в соборе практически весь световой день. Благо директор музея-заповедника Марина Сергеевна Серебрякова, радуясь его юношескому вдохновению, во всём шла навстречу.

Шаг за шагом из мирского художника-монументалиста Григорий превратился в отшельника-изографа, для которого любая возможность встречи с древним каноническим искусством стала поистине хлебом насущным.
Господь любовался им. Правда, мзду за Отеческое внимание брал не «по-товарищески», а как с любимого ученика – по всей строгости Божественного распорядка. Но об этом чуть позже.

Для многих прикосновение к церковным темам является источником елейной радости и сладостного умиления. Как пример можно привести католическое сусальное Рождество. Однако налёт сахарной перхоти в восприятии Бога говорит как раз о Его неприсутствии. Бог – жертва. Любимцы Бога – прежде всего мученики за веру.
Становление Григория как церковного художника не стало исключением из этого высшего приоритета. Господь открывал тайны  канонического иконописания и одновременно безжалостно лишал юношу прежних личных привычек и удовольствий. Пришлось юному изографу разворачивать житейскую ладью и приспосабливаться к новым течениям. Другой на его месте сказал бы: «Мне это надо?». А Гриша, чудак человек, – и рад случившемуся. Знать, понесло его в даль желанную по-русски, по-пушкински, наотмашь. Со всей самозабвенной тягой к правде, свойственной традиционному глубинному русскому менталитету.
 

Часть 3.

Не доучившись пару лет, Григорий бросил Суриковку, нашёл случайную подработку и стал писать иконы, обучаясь иконографическому мастерству из книг и случайных встреч. Но Господь вёл. 
Вскоре вокруг Григория собралась небольшая группа московских художников. Были среди них и люди случайные. Многим хотелось попробовать свои силы в канонической пластике. Да только не все к Богову искусству внутренне податливы.
Одних за внешней, формальной стороной изображения ждала изобразительная пустота, отсутствие творчества. Такие, поработав на ниве иконописания какое-то время, возвращались к светскому художеству. Но оставались другие. Те, которые за «бригадным генералом» Григорием готовы были идти напролом к древнему мастерству. Идти, несмотря на житейские невзгоды и творческие неудачи.
Так постепенно «методом естественного отбора» сложилась крепкая иконописная артель. Только, ради Бога, не подумайте, что, упомянув термин «естественный отбор», автор имел в виду дарвиновскою борьбу за выживание. Нет-нет, господин Дарвин тут совершенно не при чём. Ему вообще в горних сферах (а именно там творится иконописание) делать нечего!

Порой по году не поступали заказы. Затянув пояса, артельцы писали иконы «в стол», терпеливо ожидая продолжения общей товарищеской судьбы. Господь частенько попускал невзгоды, чтобы проверить «на вшивость» новоявленную иконописную братию. «Ну-ка, докажи преданность божественному искусству не на словах, а на деле! – говорил Он Грише со товарищи в такие дни. – Откажись от лёгких денег «на гражданке», работай по десять часов в сутки и жди. Жди, как ждут под градом снайперских пуль окопные бойцы команду «В атаку!»…»

Полина оказалась первой представительницей слабого пола в артельном содружестве. Мужское привилегированное внимание немало смущало бедную девушку и являлось причиной её «общественной» замкнутости. Григорий практически не замечал Полину. Девушкой руководил Родион, тихий, застенчивый человек. Это обстоятельство придавало артельным будням юной художницы некоторый элемент комфортности и спокойствия.

Однако случилось непредвиденное! В храме «на южных выселках» Григорий разглядел в Полине нежную хрупкую леди со всеми женскими прелестями, гендерными страхами и, к слову сказать, определённой силой характера.
Остаётся гадать, как, прочертив с девушкой всего одну совместную линию, Гриша неожиданно для самого себя влюбился. Влюбился мгновенно, невероятно, «по уши»! Так влюбился, что не только кончиков ушей, но даже темечка, покрытого Гришиной шевелюрой, мы с вами не разглядим в потоке любовного чувства, хлынувшего из сердца командора… 
 
Говорят, любовь – это Божий дар. С этим утверждением трудно не согласиться. Ведь любовь – это не только направленный вектор чувств на девочку или мальчика, это состояние души! Всё вокруг влюблённого человека оживает и искрится счастьем. Кучи городского мусора преображаются в затейливые цветные мозаики! Что уж говорить о предмете любви. Простенькое личико сияет, как солнце. И что самое интересное, оно действительно является источником неизреченного света. Просто в другое время мы этого не видим, как не видим месяцами осеннее солнце за плотной силиконовой подошвой облаков. Это ли не доказательство благодатной природы любви? А благодать, как известно, и есть Божья милость.


Часть 4.

Едва дождавшись окончания работы (хотя как руководитель он мог остановить работу в любое время), Гриша подошёл к Полине и, комкая в руках какую-то вещь, произнёс:
– Полина, сегодня совершенно серебряный вечер!
Девушка посмотрела на Григория с некоторым недоумением.
– Правда серебряный, – ответила она и, взглянув на артельцев, столпившихся на крылечке трапезной, добавила, – Григорий Борисович, вас ждут.
Гриша помахал товарищам рукой.
– Вот видите, их уже нет, – усмехнулся он, глядя, как сытая и довольная «артельная общественность» не спеша  растворяется в серебряной паутине вечернего сумрака.
– Вы что-то хотели мне сказать?– девушка сделала шаг по дорожке к церковным воротам. – По работе?
– Полина, простите, я буду «на вы», мне так проще.
– А в храме, вы общались со мной «на ты»! – улыбка сверкнула на девичьих губках.
– Ну, это там, – смутился Григорий, – сейчас другое дело. Вы меня простите, я первый раз разговариваю с девушкой не по работе. Просто сегодня после нашего с вами рисования со мной произошло что-то непонятное. Родион спрашивает: «Гриша, что с тобой?» А что я ему скажу, если сам себя не узнаю? Короче, кажется, я в вас влюбился, Полина... Не смейтесь, ради Бога. Я бы никогда этого не сказал, если бы мог с собой справиться. Такие дела.
Слова Гришиного признания произвели на девушку неприятное впечатление. Она предполагала услышать что угодно, но только не это. От смущения и духоты южного вечера Полина готова была упасть в обморок. Ну что она могла ответить влюблённому генералу, человеку, на которого привыкла смотреть как на персонаж божественной иконографии? Принять сердцем вот так запросто «нетварное» признание в любви было выше её невеликих сил.
– Григорий Борисович, что вы такое говорите! Оставьте сейчас же! Не обижайте меня и сами не обижайтесь, пожалуйста…
Полина неловко повернулась и торопливыми шажками засеменила в глубину церковного участка. Дорожке вела в приходской домик, где настоятель выделил ей маленькую отдельную комнату.
Захлопнув дверь, она упала на кровать и, рыдая, попыталась сбросить с себя колкое ощущение личной обиды, поселившееся в её душе после признания Григория. Она была разгневана неловкой выходкой бригадира. Почему он оказался таким безжалостным и неучтивым? Как посмел перекладывать внезапное, не проверенное временем чувство, каприз начальника, на неё? Он что, не понимает, как трудно ей, артельной песчинке, возразить в ответ его любовным фантазиям! У него что, совсем нет жалости?!.

В тот вечер Григорий долго бродил по засыпающей станице. Зыбкая россыпь небесных светил всюду сопровождала его и к полуночи вывела на самые задворки. «Обманутый любовный вкладчик» шёл, не разбирая дороги. Вскоре он оказался на дне заброшенной балки, сплошь поросшей полутораметровой крапивой. В зените ночного сумрака царствовал огромный белый диск Луны. Крупные звёзды… Впрочем, о звёздах умолчим – слишком красиво, читатель наверняка не поверит ни одному даже честно сказанному слову!

«Пора возвращаться» – подумал наш герой и решил спрямить обратный путь. Однако метров через сто он вынужден был остановиться. Лунный свет играл в зарослях крапивы, рассыпая по верхушкам стеблей дивные серебряные блики. Игра света объединяла все пути в одну непроходимую дорожку. Нагибаясь к земле и всматриваясь в собственный примятый след, он повернул обратно и вскоре окончательно сбился с пути. Не обращая внимание на боль от жгучих прикосновений спелых зарослей Urtica dioica, Гриша пошёл напролом, тысячекратно повторяя: «Какой же я дурак!..»

Подошёл Григорий к церковным воротам во втором часу ночи. Открыл калитку, остановился. Где-то неподалёку, за маленьким одностворчатым окошком спала Поля. А может, не спала. От этой мысли Григорию стало не по себе.
– Эй, Григ, – он сдвинул брови, – ты ж десантура, ёшкин корень! Сопли подобрал – и в строй!
В памяти вспыхнул один из горячих афганских эпизодов. Стало легче, дыхание выровнялось, настроение улучшилось и, насвистывая марш славянки, Гриша выдвинулся, минуя расположение «противника», в отведённый лично для него гостиный уголок.
 

Часть 5.

Любовь не проходит бесследно, даже если она проходит. Огибая домик, где спала Полина, Григорий старался смотреть только прямо. Ещё он старался усилием воли переместить любовное чувство на задворки ума. Но, чем более Гриша упражнялся в стремлении стать бесчувственным викингом, тем менее ощущал в себе силы что-либо изменить. Любовь к Полине стремительно распространялась по всему его организму. Она накапливалась в кровеносных артериях, бежала по кровотокам вверх, купировала заносчивый ум, устремлялась вниз и трепетала, сбрасывая с кончиков пальцев «налипший» на них избыток энергии. И везде, где бы ни пробегала эта влюблённая безумица, слышался её восторженный голосок «Люблю! Всё равно люблю!..»

Григорий поднялся по ступеням крыльца, прошёл, поскрипывая деревянными половицами, в конец коридора, выпил из общака кружку свежей колодезной воды и скрылся за дверью своей кельи. Не раздеваясь, он повалился на кровать и тут же уснул глубоким сном.
Говорят, любовь и бессонница – сёстры. Ничего подобного! Молодой здоровый организм под натиском любовного чувства засыпает мгновенно. Он знает, что наутро ему потребуются свежие силы для продолжения любовной истории, и интуитивно черпает их в недолгом забвении.

Наутро Полина проснулась за час до общей утренней молитвы. Она не спешила встать и, обхватив руками колени, стала в подробностях припоминать ужасную вечернюю беседу с Григорием. «А вдруг он и правда…» – при мысли о том, что Григорий Борисович действительно в неё влюбился, Полину охватила судорога, дыхание замерло. «Нет, нет, нет! Это невозможно, я так не хочу!..» – лепетала вслух девушка, прикрывая рукой губы, чтобы, не дай Бог, не услышал за стеной сторож Кузьма. Он наверняка уже проснулся и прислушивается ко всему, что творится в её комнате!
«Как я покажусь на утреннюю молитву? Щёки горят, в глазах слёзы! Нет-нет, надо успокоиться, надо обязательно успокоиться». Полина подошла к зеркалу и придирчиво осмотрела своё лицо. «Ну так и есть: щёки пунцовые, будто их киноварью натёрли, а глаза блестят, как две бижухи. Ужас, совершенный ужас!»
Полина оделась, ещё раз тщательно оглядела себя в зеркало, тихонько приоткрыла дверь и, пока в коридоре никого не было, шмыгнула в туалетную комнату. Остудив пламень ланит холодной ключевой водой, она немного пришла в себя, даже попробовала улыбнуться. Однако в крохотном зеркальце, висящим над раковиной, вместо улыбки девушка увидела несуразное движение губ и опять расстроилась. Утопив лицо в махровом полотенце, Полина быстрее пуганой мыши помчалась обратно в комнату. Плотно закрыв за собой дверь, она присела на стул и задумалась: «Что же делать? Меня наверняка затрясёт, когда я его увижу. Ужас, ужас! Они поднимут меня на смех и вообще выгонят, – лепетала бедная девушка, забыв, что коварный Кузьма слышит через стену каждое сказанное слово. Вдруг её лицо стало серьёзным. – Как это выгонят? Выгнать меня может только Григорий Борисович. А он… он в меня влюбился и, значит, не выгонит. Влюбился?!.» Слёзы снова брызнули из глаз. Казалось, её крохотное жилище наполняется водой, и всё вокруг искрится в ослепительных радужных отражениях.
– Полина, н-на молитву, пожалуйста. Все с-собрались, ждут т-тебя, – под дверью раздался смущённый голос Родиона.
– Да-да, иду!
Девушка мгновенно преобразилась, стала собранной, спокойной, накинула на голову платок и вышла из комнаты.

Не знаю, как вы, досточтимый читатель, но для меня женская психология была и остаётся неразрешимой загадкой. На ровном, казалось бы, месте, из-за какой-то незначащей мелочи женщина готова утонуть в собственных слезах, или по поводу того же самого (но при других обстоятельствах) – воспламениться фейерверком чувств и произвести потрясающее социальное действие. Женская шкала «ценностей», иначе говоря, точка отсчёта, с которой она сообразует свои действия, абсолютно противоположна мужскому взгляду на происходящее. Мужчина в своих оценках консервативен. Последовательность событий, случившихся с его участием, всегда можно реконструировать с помощью элементарной логики. Увы, в случае с женщиной всё намного сложнее. Её точка отсчёта находится не только в гендерном зазеркалье, она к тому же… не фиксирована. Это плавающая точка отсчёта!
Я давно привык к неизъяснимости женских поступков и всякий раз при встрече с женщиной вынужден практиковать некое психологическое айкидо как единственную возможность выстроить диалог с силами, превосходящими моё человеческое понимание.
Поэтому не станем удивляться внезапной перемене в облике нашей юной героини, а поспешим вслед за ней вперёд, к будущим событиям нашего рассказа!


Часть 6.

Всё в работе артели переменилось. Григорий под надуманными предлогами то и дело задерживался на ярусе, где работала Полина. Стенопись наверху и особенно в барабане без опытного глаза бригадира явно не ладилась. Поминутно «с неба» доносились голоса озабоченных «небожителей»: «Григорий Борисович, вы скоро?»
– Ну что за люди? – улыбался Гриша, поглядывая на свою избранницу. – Иду, иду!
Полина хранила холодное металлическое спокойствие. Если её руки начинали отчаянно дрожать, она сжимала пальцы в кулачки и прятала руки за спиной, моля Бога о том, чтобы Григорий Борисович не заметил её неловкого жеста. Она помнила, как звучало из его уст одно из первых наставлений: «В храме руки за спиной держать не принято. Эта традиция существует с древних времён». Помнится, она тогда удивилась и перепросила: «Почему?». «А вдруг ты за спиной держишь камень?» - ответил Григорий риторически.

Иногда Полина не выдерживала постоянного напряжения в общении с Григорием. Сквозь её надутую серьёзность прорывался  внезапный нервический смех. В такие минуты она, зажав ладонями рот, убегала в дальний угол яруса и там, прислонясь лбом к прохладной стене храма, старалась успокоиться.
Перемены в поведении Григория и Полины были очевидны, и артельцы многозначительно поглядывали на обоих. Что самое ужасное (так казалось бедной девушке), они посмеивались над ними, вернее, над ней, потому что смеяться над бригадным генералом артельцы не могли по определению.
На самом же деле всё обстояло совершенно иначе. Иконописцы предельно уважали своего командора и с дружеской симпатией относились к Полине, почитая её за ласточку, залетевшую к ним на артельный огонёк. Их реакцию правильнее было бы определить как товарищеское участие и заботу.

Увы, глаза смущённой девушки всё видели по-другому. В  переглядах ребят она различала только злорадство и кичливую ревность по отношению к руководителю. «Они мне не простят!» – думала Полина и мучительно искала выход из создавшейся ситуации. После вечерней трапезы она бежала в свою комнатку и часами сидела на кровати, обхватив колени.

В один из вечеров, обдумывая своё «незавидную» участь, Полина наконец приняла единственно правильное с её точки зрения решение: надо бежать в Москву. Григорий Борисович, понятное дело, не отпустит, значит, надо бежать... тайно!
Утром следующего дня она перед выходом на молитву собрала вещи в походный рюкзачок, прибрала в комнате и написала записку вежливости. В записке Полина благодарила всех за дни, проведённые в станице, а главное, в храме. Ссылалась на неотложные обстоятельства, девушка просила простить её за столь поспешное бегство. «Разве бывает непоспешное бегство?» – грустно усмехнулась она, дописывая фразу. Но исправлять написанное не стала.

Время близилось к обеду. Григорий чуть раньше остальных стал спускаться с верхних лесов. На ярусе, где Полина выкрашивала намеченный орнамент, он задержался. «Где же она?» – подумал Гриша, оглядывая ярус сквозь контражур осветительных приборов. Полины нигде не было. «Проголодалась, поди, моя девонька!» – улыбнулся «бригадный генерал».
На выходе из храма его встретил сторож Кузьма.
– Борисыч, чавой-та твоя Полинка с вещичками подалась? Обидел, поди?
– Что значит подалась? – переспросил Гриша.
– А то и значит. Гляжу, выбегает девонька из храма и к себе в домик направляется. Удивился я, что за поспешность такая, может, случилось чаво. Хотел я было в храм-то зайти, глянуть, что да как, смотрю: бежит бегляночка прямо к воротцам. Рюкзачок за спиной так и подпрыгивает, так и подпрыгивает. Ух ты, думаю. А она глядь, и исчезла за домами, только пыль на дороге вспуршила чуток. Не любо, думаю, дело такое, ох, не любо! Я вслед. Тут автобус, как на грех, подъезжает. Гляжу, минуты не прошло, а он уж и отъезжает. Пыль столбом! А в окошке ейном наша ласточка сидит, головку опустила, не повернётся. Я кричу водиле, машу рукой, чтоб остановился, чтоб не пёрся прочь, – куды там! Унёсся быстрее ветра толстозадый. Как подговорили…
Кузьма перевёл дух и уставился вопросительно на Григория. Тот слушал, не шелохнувшись.
– Давно уехала?
– Часа с полтора уж, поди.
– Что молчал?
– Так ведь, – запнулся Кузьма, – откуда ж мне знать-то? Ты вот что мне скажи…
– Погодь! – Григорий нахмурился. С минуту он молчал, потом встрепенулся. – Отцу скажешь: нижайшее прошу прощенье. Отворяй ворота!


Часть 7.

В голосе Григория сказалось столько решительности, что Кузьма, не рассуждая, понёсся к воротам. А Гриша распахнул створки настоятельского гаража, прыгнул за руль УАЗ Патриота, или, как его называли, «Михайловой конки», и с замиранием сердца открыл бардачок. Есть! Документы на машину лежали, как обычно, поверх ОСАГОвских страховок.
В замке зажигания торчал ключ, оставленный отцом Михаилом (чтоб не потерялся). «Господи, прости меня грешного!» – прошептал Григорий и повернул ключ.
УАЗ вздрогнул, выкатился из гаража и, набирая скорость, промчался мимо Кузьмы. Десяти секунд не прошло, как он скрылся из глаз на дальних улицах станицы...
 
То ли удача сопутствовала нашему герою, то ли Господь «прикрыл» своего любимца, но случилось чудо. Весь долгий путь до города Ставрополь Гриша гнал батиного «козлика» в галоп, не считаясь ни с какими дорожными ограничениями, промчался, как ветер, мимо трёх несговорчивых постов ДПС и подкатил к вокзалу «без замечаний»!
Оставив машину на площади, он поднялся по лестнице на платформу и вбежал в зал ожидания. В дальнем углу на широкой деревянной лавке сидела Полина. Поджав под себя ноги и опустив голову, она разглядывала стоптанный, давно не крашеный пол.
– Полина… – беззвучно позвал девушку Григорий.
Она будто услышала шелест Гришиных губ, немного встрепенулась, но потом снова, как раненый голубок, нахохлилась и замерла, опустив голову.
– Полина… – Гриша глядел на неё и никак не мог сосредоточиться. Взгляд  мутили, будто ливневые струи по стеклу, нахлынувшие неожиданно и некстати воспоминания прошлых лет.
То он, двадцатипятилетний бродяга, стоит в Питере на Дворцовой площади. Искусство Древнего Египта, увиденное им в Эрмитаже, не помещается в голове, перестраивает работу обоих полушарий, понуждает к художественной гениальности.
То он, четырнадцатилетний мальчик, в Крыму спускается с горы и неожиданно выходит на нудистский пляж. Замерев, наблюдает вальяжные движения голых мужиков и баб и вдруг до слёз, до тошноты чувствует во всём этом поддельное стремление к естеству, безобразную и пошлую комедию нравов. Ему, подростку, становится нестерпимо больно и стыдно за них и за самого себя, увидевшего такое. Не чувствуя усталости, Гриша лезет обратно в гору почти по вертикальной тропе. Оказавшись на вершинке, переводит дух, оглядывается и видит далеко внизу на отмели множество бронзовых точек. Они напоминают выброшенный волной на берег, иссыхающий под солнцем косячок мелкой салаки, рыбёшки бросовой и неприличной к изысканному столу…
 
Гриша так увлёкся житейскими воспоминаниями, что не заметил, как Полина подняла голову и увидела его, стоящего в дверях. Она выпрямилась и хотела встать, но в это время ватага весёлых студентов, тесня друг друга, ворвалась в зал ожидания. Навьюченные рюкзаками, они нечаянно задели Григория и вместе с собой протолкнули внутрь залы. Гриша очнулся от воспоминаний, поднял с пола отлетевшие в сторону очки и, растерянно оглядываясь, стал искать взглядом Полину. Их глаза встретились…


Рецензии
Замечательное, светлое и трогательное повествование.Хочется верить в счастливое продолжение истории любви изографа Гриши и милой Полины - Ларисы ;)(Кое где в тексте героиня зовётся Ларисой) Из чего можно сделать вывод о том ,что история основана на реальных фактах.Спасибо!

Марина Рощина   24.03.2018 21:27     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.