Партия флейты в утреннем оркестре мира

Сегодня я проснулась флейтой.  Как это легко быть флейтой.  Лёгкая безмятежность порханий... А что значит проснулась флейтой? Разве я не заснула ею же? Я, наконец, открыла глаза. Почему-то я лежала в открытом футляре, который показался мне слишком большим. Нет-нет! Он был очень уютным, обитым тёмно-вишнёвым бархатом, но я болталась в нём лёгкой бабочкой. Наверное, я постройнела за ночь . Он мне казался слишком большим и тяжеловесным. Таким уютным саркофагом. Как он не соответствовал  моему новому лёгкому мышлению! Легкомыслию? Я легко порхала с одной мысли на другую,  и мне это нравилось!

  Наконец я решила выпорхнуть и из самого футляра.  Ещё бы! Этот тёмно-вишнёвый бархат  внутренней обивки  мне  очень не шёл. Не шёл и сам футляр.  Он был громоздким, а моё  звучание было пронизано  чистым лёгким светом,  вся я была в ярких  тонах  красного цвета, без примеси каких-либо  синих или жёлтых оттенков.  Вообще без примеси любых полутонов. И вообще без примеси! Я просто была и плыла в блаженном разливе утра, не заморачиваясь смыслами своего и не своего существования. Вообще, существования этого мира. Может быть, я и была этим  миром. Утром мира. И была прекрасной!

Итак,  я выпорхнула из футляра, улыбнулась ему завораживающей улыбкой. А  чувствовала я себя удивительно завораживающей. И не завораживающейся. Как это хорошо, не заморачиваться всякими впечатлениями, а только впечатлять. Ау! Футляр! Как ты теперь неуклюж! Ты расстроился, что я покинула твоё тёмно-вишнёвое ложе? Не грусти! Сегодня я флейта, а потому отстранена от всех твоих грустей и печалей! Радостей тоже! Грусти или радуйся, а я буду  наблюдать за тобой или не наблюдать за тобой вовсе. Теперь, когда я выпорхнула из тебя, я отстранилась. И вообще, я – отстранённая.  Я же флейта! Извлекая из моего нутра звук, меня не прижимают к себе с жаждой обладания, а даже слегка отстраняют, почти не прикасаясь ко мне губами. Или прикасаясь. Но  дуновяще. Как это щадяще и элегантно.  Итак, я сегодня щадяще-элегантна! Нет! Это ко мне все щадяще-элегантны. А я просто отстранена. От твоих  радостей и страданий, Футляр!
Но кем же я была вчера? Откуда у меня такое ощущение, что я проснулась не тем, чем была ещё вчера? Я окинула взглядом комнату. Она тоже была в тёмно-вишнёвых тонах. И даже плед, который так заботливо огибал контуры неуклюжего футляра, был потемневшим. Потемневший цвет зелёного пледа. Мне так понравилась моя игра слов. Теперь я только играла. Даже в переживания я тоже только  играла.

Вся эта потемневшая комната мне очень не нравилась! Захотелось на воздух, который своим дуновительным ветерком растрепал бы моё новое ярко-красное платье с длинными лентами, едва прикрывающими грудь и полностью открывающими спину. Я легка. Ничем не обременена. Даже платьем! Сделав шаг в сторону так меня притягивающей своей воздушной открытостью и яркими чистыми тонами  веранды,  я обратила внимание на странный пепел, который разлетелся от взмаха моего летящего платья. Платье было аллемандно-подвижным, покорным моим прихотливым движениям, которыми так залюбовался футляр. Да я и сама. Залюбовалась...

И всё-таки. Пепел. Он был таким же летящим, как моё новое платье. Я наклонилась, чтобы улыбнуться и ему своей новой завораживающей улыбкой. Не потому,  что хотела почувствовать над ним свою власть, а просто потому, что мне захотелось, чтобы все были сегодня  беспечно радостны. Под стать мне. «Ах, какая стать, какая стать!» - пелось во мне.   Как это радостно и легко, быть флейтой!
Улыбнувшись пеплу, мне захотелось прикоснуться к его летящей поверхности. «Как ты подобен мне,» - обратилась я к нему и вдруг  ощутила на своей голове касание Его рук. Его. Не пепла. Это был кто-то другой, кто когда-то гладил мои волосы двумя руками и называл себя моим Гладиатором. Нет! Он не мог быть МОИМ Гладиатором, потому что меня не гладят и не прижимают к себе со страстным желанием овладеть мною. Меня даже немного отстраняют от себя,  чтобы,едва прикоснувшись к  губам, вдохнуть в  меня звучащее утро мира.

Так чьи же воспоминания всколыхнул во мне этот совсем не желающий ответно улыбнуться пепел? Осторожно я стала перебирать его руками.  И только тогда заметила в нём недогоревшие листы бумаги. Это были ноты. Ноты  не для флейты. Для флейты так  не заморачиваются. Для неё пишут только в скрипичном ключе. А это были ноты, записанные в трёх ключах! Я напряглась, читая  малознакомые для меня ключи. Альтовый и басовый. Я посмотрела на футляр, который мне показался таким басово-громоздким. Нет. Для виолончели он был не достаточно громоздким. Что-то меньше виолончели, но не скрипка. Альтовый ключ, подсказывал мне альт, но диапозон ключей выдавал нечто большее, чем альт. Виола! Наконец  дошло до меня.  Перед глазами вспыхнуло  пламя горящих нотных знаков , а  рядом с этим пламенем я увидела одиноко сидящую виолу с отрешённым взглядом. Вот именно отрешённым. Не отстранённым. Отстранить виолу нельзя. Её страстно прижимают к себе, сходя с ума от жажды ею овладеть, чтобы зазвучать в ней  библейской Песней Песней...

 По лицу отрешённой виолы текли слёзы. Она оплакивала эту самую Песню Песней, которую в этот момент  бросала в огонь. Песня Песней вспыхивала доверчивыми  блуждающими огоньками. Привыкшая сгорать в страстном звучании виолы, она не осознавала свою гибель.  Виола уничтожала её, переложенную  именно для её звучания этим самым Гладиатором, касание рук которого я почему-то снова почувствовала на своей голове. Я отстранилась. Я же флейта. И меня не гладят. Что-то было с этой виолой не то. Не то было и с этой тёмно-вишнёвой  комнатой, и с этими касаниями...

Я прикрыла глаза, чтобы дать возможность картинам каких-то немоих  воспоминаний завладеть моим внутренним видением. Я увидела виолу, поющую Сарабанду. Она была в тяжёлых рояльно-синих одеждах.  Так и выпевая  «я в сарабандовой одежде», она вглядывалась в прикрытые глаза гладящего её двумя руками Гладиатора. Она была трепетной и нежной, как и  гладящий ее Гладиатор. Какой это был дуэт! Виольных струн касался шлейф её тяжёлых одеяний, но она надёжно звучала: «И сарабандово скользя, моя тягучая надежда в прикрытые твои глаза вглядится трепетно и нежно...» Она отдавалась Гладиатору. Впрочем, ему она была отдана изначально, так как была его творением...

Почувствовав, что меня начинает затягивать тяжёло-шлейфовая магия звучания виолы, я стряхнула с себя чужие воспоминания и помчалась на спасительную веранду. Края моего платья весело развевались от моего лёгкого бега, легкомысленные полоски, свисающие с моих плеч развевались, уподобившись крыльям. У моего платья не было спины. Я была не обременена даже платьем! Оказавшись на солнечной веранде, я стала кружиться в лёгком танце, приводя в движение ленты моего наряда, которые грудь только прикрывали, но не защищали. А зачем защищать? Я не ранима! В который раз я обрадовалась тому, что проснулась сегодня флейтой...
Увлёкшись звучанием баховской Аллеманды, сопровождавшей мой импровизированный танец, я не заметила, как  длиннющие ленты моего наряда, которые так легко можно было как-то скрутить, перекрестить, заварьировать ракоходно, в обращении, в увеличении, в уменьшении, зацепились за...

Вот за что зацепились, я так и не поняла, но  вынуждена была остановить свои вращения. Тогда  в моей голове вновь завращались чужие воспоминания. Я увидела Певицу. Она предстала передо мной такой коринфской колонной, очень фигурной. В её облике было величие, которое требовало поклонения и преклонения. Её пение тоже было преисполнено величия, но, увы, отдавало холодом и бесстрастностью. Гладиатор, наглухо застёгнутый на все пуговицы, пытался растопить  этот холод необходимыми ремарками исполнения. Но Певица не понимала. Она привыкла, чтобы музыка служила ей, и не умела служить музыке. Тогда отчаявшийся Гладиатор схватил виолу и , терзая её струны,  стал показывать на её  примере, как самозабвенно может быть исполнение, которое превращает  Просто Песню в Песню Песней. Уносимая потоком Гладиаторной музыки, самозабвенная  виола не пела о любви, она сама была любовью и потому, не зная страха, бесстрашно плавала в глубинах Куперенового моря без акваланга. Она не задумывалась о дыхании. Не задумывалась ни о чём.  Вообще не думала. Она любила. Гладиатора.
Поражённая, Певица так и остолбенела в ниспадающих складках  коринфской колонны. Но по-прежнему не понимала. Тогда Гладиатор, растегнув верхнюю пуговицу и тяжело вздохнув, решил  добиться любви Коринфско-Колонной-Певицы. Он привык служить музыке. Мог бы сослужить и Певице. Во имя музыки...

«Ничего себе!»- воскликнула я и,  встряхнув головой, чтобы отогнать обескураживающие чьи-то воспоминания,  заиграла Аллеманду Баха. Как  надоели мне эти всплывающие картины чужой жизни! Захотелось окунуться в свою. В утренне-верандную. Отстранённую от всех радостей и печалей не только этого утра мира, а даже и всех утр мира. Аллеманда помогала...

Но почему-то из головы не шла виола. Как позвякивали её пустые струны, когда Гладиатор после неудавшейся репетиции укладывал её в футляр. «И почему это позвякивание пустых струн? - возмутилось моё флейтовое нутро. – Звучание неприкосновенных струн!» Пока не прикосновенных…

Кстати, я заметила, что даже строй  этих струн-недотрог у виолы был непрост. Её «стройность»  измерялась не квартами или квинтами. Она измерялась и квартами,  и квинтами, да ещё и терция затесалась в этот нестройный строй интервалов. «И почему  не живётся ей просто?»- думала я, закругляя аллемандный поток мыслей. Кажется, у арпеджионе, инструмента, не пробившего себе дорогу в мире исполнительства, был тот же строй...

Я вернулась в тёмно-вишнёвую комнату. Футляр, всё ещё распахнутый, лежал на зелёном пледе потемневшего цвета. Он по-прежнему был пуст. Может быть, я хотела спросить его о нахождении пропащей виолы? Мне подумалось, что  Гладиатор мог отдать её Певице, чтобы она научила её любить… Гладиатора. «Дикость!» - возмутилась я и гневно захлопнула ни в чём не повинный футляр. Футляр издал жалобный звук, и я услышала голос Гладиатора. Кажется, он обращался к виоле. Гладиатор выражал свою благодарность ей за то, что она научила его любить. А ещё он ей говорил о том, что её любовь помогает ему выдерживать нелюбовь Певицы и что с помощью виолы он надеется расположить к себе Певицу и добиться от неё тех слов, на которые так щедра виола...

Слова любви. Как они важны для него! Особенно для его музыки... Виола что-то такое возражала, умоляла держать её и Певицу в параллельных мирах, в разных тональностях. Она категорически отказалась своим звучанием сопровождать выступления Певицы. «Я не хочу быть приложением!» - вскрикнула она, когда ничего не понимающий Гладиатор упорно продолжал её уговаривать. «Утрам мира не обучишь!- кричала виола – И я не учила тебя любви! Я просто любила!» На этом вскрике она замолчала. Её саму напугала эта прошедшая форма любви. Любила...
Расстроенный Гладиатор выбежал вон. Его ранила эта фраза. Но он привык страдать.  Он же всё-таки Гладиатор... 

Оставшись одна  в тёмно-вишнёвой комнате, виола стала раскладывать ноты  Песни Песней. Она решила поставить точку на прошедшей форме настоящего. Когда я увидела, как  запылали первые нотные страницы, я вдруг поняла, что таким образом виольная  Песня Песней восставала против  Этюда Этюдов. Ей не хотелось быть упражнением. Упражнением в искусстве любви. Да на это она была просто не способна...

 «У каждого свой репертуар,» - вздохнула я, поглаживая закрытый футляр, когда чужие воспоминания наконец покинули меня. И тут же лёгким аллемандным пассажем в мою голову влетела новая мысль: «А я?  Смогла бы ли я воплотить собой «Этюд Этюдов»? Ну разумеется. Я же отстранена. Смогла бы  обучить даже Певицу! И не только Певицу! Но и Коринфскую Колонну!  Кстати, и «Песню Песней» могла бы исполнить достойно, если бы Гладиатор приспособил бы её к моему звучанию. Только вот сама бы Песней Песней не стала. Как стала ею виола...

Подумаешь! Зато «Песня Песней» в моём исполнении украсилась бы металлическим блеском «Этюда Этюдов!» Я бы блистательно сыграла переживания без вживаний в них. Да и к чему эти переживания? Страстно-виольные... Всё это так непрофессионально, неотстранённо... Пусть страдает футляр. Вот этот! Он так и не сдвинулся с места! Ждёт свою виолу...А я буду исполнительницей и обучательницей. И когда вернётся Гладиатор, он будет признателен мне за мой профессионализм и навешает на меня всяческие регалии моих заслуг. Но это меня не впечатлит.  Я отстранённая! Правда, уже подуставшая. Да и футляр какой-то очень уж несчастный...

Я раскрыла футляр, улеглась на его так теперь не идущее моему новому одеянию ложе и всё-таки закравшимися в меня виольными воспоминаниями стала нашёптывать ему для меня  непривычное,  нежно-трепетное: «Футляр, Футлярушка, ну пожалуйста, ну очень пожалуйста, ну совсем-совсем пожалуйста, пообещай мне, что и завтра я проснусь флейтой. Обязательно флейтой. А, Футлярушка? А  ещё лучше,  если  я проснусь  «Этюдом Этюдов», таким  «Этюдом Этюдов  Блистательной Флейты»! Ну пожалуйста, Футлярушка, обещаешь?» И,  уже почти полностью погрузившись  в сон, я еле слышно прошептала: «И куда же запропастилась виола?»



 


Рецензии
Здравствуйте, Виола! Весьма презабавно и своеобразно. А у Вас есть что-нибудь про контрафагот или бас-кларнет?

Григорий Кузанский   18.11.2017 01:19     Заявить о нарушении
О, нет! С этими инструментами я не настолько дружна, чтобы почувствовать их изнутри. Но у меня есть монолог сорвавшейся струны фортепиано. Вот она как раз басовая... Григорий! Благодаря Вашему вопросу, только что поняла, что могу говорить даже от имени низких инструментов, главное, чтобы инструмент был женского рода. А струна женского рода. Так что, если даже подружусь и даже с фаготом и клернетом, всё-равно в мужском роде не напишу ничего! Гриигоориий! Спасибо за вопрос и... здравствуйте тоже!
http://www.proza.ru/2016/12/17/196

Виола Тарац   21.11.2017 01:06   Заявить о нарушении
Да, про струну фортепиано уже читал. В русском языке туба женского рода... Это очень эффектная дама. А её появление на сцене в качестве солирующего инструмента всегда заводит публику.

Григорий Кузанский   21.11.2017 01:27   Заявить о нарушении
Григорий! Вы меня так накрутили или закрутили, что я всё-таки написала о тубе...

http://www.proza.ru/2017/11/25/1473

Виола Тарац   25.11.2017 16:56   Заявить о нарушении
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.