Круг

КРУГ

I

      Каждую среду в дом престарелых приходит автобус с новыми постояльцами. И каждый раз Аркадий Степанович всматривается сквозь зелень молодой кленовой заросли, если это лето, или сквозь снеговые шапки, прогнувшие под собой неокрепшие стволы, если эта зима. Кого же на этот раз судьба уготовила соединить с ним, пусть и всего лишь в этом доме запоздалой скорби по несбывшимся надеждам?
      И каждый раз Аркадий Степанович не находит желанного ответа.
  Как-то не прижился Аркадий Степанович в этом заведении, — некогда великолепном доме-имении, принадлежащем князьям Юсуповым, а ныне — старом здании с рассыпающимися стенами, которому предписан жадной до траты средств администрации лишь косметический ремонт.
        Аркадий Степанович нелюдим.
     Он выходит на улицу в одно и тоже время в одиннадцать утра, как раз между завтраком и полуденным сном, чтобы пройтись. «Осмотреть свои владения» - как говаривает он сам, за что постояльцы печального дома прозвали его «сторожем». Но Аркадий Степанович не обижается. Он знает, каково это быть им, человеком, всю жизнь охраняющим чужое имущество.
      Особенно Аркадий Степанович любит обходить свои владения вдоль витиеватого
чугунного забора октябрьской осенью и февральской зимой. Тогда на дорожке, опоясывающей всю территорию и представляющую собой один сплошной круг особенно хорошо и сказочно.
      После таких вот прогулок полуденный сон особенно сладок. Аркадий Степанович закрывает глаза, зная, что завтра в это же самое время он опять выйдет на дорожку своей неугасающей надежды.
      Сны Аркадия Степановича всегда одни и те же, и всегда об одном.
Ему снится бабушка. Обыкновенная посудомойка с крестьянскими корнями. Воспитывала маленького Аркашу она. Брошенный своими родителями, внук оказался в ореоле заботы и ласки большой старушечьей любви.
    Ещё крепкая, не по годам статная женщина, брала  своего любимчика за руку и они шли гулять. По дороге заходили в булочную и гастроном. И каждый раз такая магазинная прогулка превращалась в целое путешествие. Бабушка намеренно выбирала самую длинную дорогу, чтобы, как она говорила, «размять больные кости».
     Они шли молча. Пожилая женщина и пятилетний мальчик. Аркаша любил и ждал этих прогулок. И не потому, что почти всегда бабушка покупала ему ароматный, только что испечённый пятикопеечный бублик, а потому что Аркаша мог внимательно всматриваться в каждого идущего им навстречу прохожего, и в каждом он пытался разглядеть почти забытые черты своего отца или матери.
     И вот как-то им по пути действительно повстречался Аркашин отец,  оказавшийся в этом районе города по какой-то своей надобности.
Эх, Степан! Совсем ты забыл сына! А ему ведь не только старая бабка нужна, глаза твои бесстыжие!                                                                                                          
     На что отец лишь обвёл глазами неузнаваемо преобразившегося за эти три года мальчика. Маленькая копия его бывшей жены. Теперь этот ребёнок стал ему чужим навсегда.
За всё это свою дочь благодарите. Хвостом вильнула, даже «прощай» не сказала!
Одумайся, Стёпа! А внучонок-то причём?
Притом, мамаша, что у меня другая семья, а всех ртов не прокормишь. — И весело подмигнул крепко прижавшемуся к бабушкиному подолу белобрысому мальчугану.
     В тот день бабушка весь вечер проплакала.
     Аркаша давно уже знал, (со слов бабушки, разумеется), что отец его бросил, а мама уехала устраивать другую, лучшую жизнь в огромный город. До конца не понимая всего этого, малыш продолжал свято верить в то, что  родители любят его и в любой момент могут, тайком, чтобы не рассердить бабушку, приехать и потихоньку взглянуть на то, как он тут живёт. Поэтому, после той случайной встречи, Аркаша тянул бабушку на прогулку и всматривался, всматривался, всматривался...
     На всю свою жизнь усвоил Аркадий Степанович этот урок, лёг он на сердце незаживаемой раной, хотя вывод из него был сделан парадоксальный: даже если тебя оставили, наверняка можно встретить того, кто тебе дорог, даже на улице.
      Очень скоро бабушка заболела. Слегла. Приносить продукты ей стала старшая дочь, делая вид, что вообще не замечает племянника. Так что два долгих, мучительных своим однообразием года маленький Аркаша провёл в домашних застенках перед мерцающим пузырём чёрно-белого телевизора.
     Мама прилетела неожиданно. Яркая, броская, она ослепила сына красотой и за неделю перед началом учебного года, в один день, вырвала его в иное измерение.
  Огромный мегаполис ошеломил и подмял под себя хрупкую, изнеженную бабушкиными сказками душу семилетнего отшельника во враждебном для него мире бешеных скоростей и иных ценностей.
      Класс, в который по большому блату, с лёгкой руки очередного маминого любовника, определили Аркашу, практически полностью был укомплектован сынками и дочками  майоров, полковников и генералов чванной советской элиты.  Не умеющий ни читать, ни писать, этот белобрысый подкидыш, разве мог он тягаться с читающими без запинки соседями по школьной скамье?
     Спасало только одно. Квартира, которую снимала его мать, располагалась в трёх километрах от школы. Почти всё время идти нужно было через большой раскидистый парк. Как же Аркаша любил этот маршрут! Ведь только тут, во время движения он мог, наконец, побыть собой. Как будто тополиные и кленовые кроны брали его под свою защиту. В парке, как водится, было много молодых мам с колясками и прогуливающих своих внуков пожилых бабушек. Продувной день гонял по парку опавшую листву и кружил пёстрым вихрем ранней осени. И каждый раз, возвращаясь из школы, Аркаша искал глазами свою бабушку. А найдя похожую старушку, долго старался верить в то, что это именно она.
     В отрочестве, когда Аркадий вытянулся в жадный до солнца подсолнух, ему так не хватало этого света! Он задыхался в тени своей матери, всецело поглощённой лишь утопической карьерой и немыслимыми нарядами, подаренными строем нелепых поклонников — разношёрстных, мелких, пакостных. Порою, возвращаясь из школы, он, вместо материнского поцелуя, получал через промежность дверной скважины трёхрублёвую купюру, протянутую ему чужой волосатой рукой. И долго ещё стоял в звенящей тишине хлопнувшей перед его носом двери. Затем он выходил на улицу и, как тогда, в детстве, шёл по таким уже знакомым ему улицам, наматывая круг за кругом, не замечая этого и лишь вглядываясь, пристально всматриваясь в каждого прохожего...
     В этих вынужденных прогулках юный Аркадий постоянно возвращался к мыслям о бабушке. О том, как он непременно вернётся к старушке лишь для того, чтобы забрать и вывести свою истинную маму из её одиночества и ожидания вестей от внука и дочери.
     Он тайком писал ей письма, полные трогательной заботы и наивной надежды,   умоляя бабушку перебраться жить к ним. Но никогда не жаловался на мать. И всегда рвал написанное, так и не отправив послания.
     Аркадий Степанович останавливается. Начинается промозглый осенний дождь. Нужно бы вернуться в тепло, туда, где пахнет адской смесью из подгоревшей манной каши, мочи и валокордина, но ему не хочется. Там, за надёжными дверями последнего прижизненного пристанища мысли путаются и совсем по-иному разматывается клубок памяти. Но это ничего, есть ещё целых полчаса и целый круг вдумчивой прогулки.
    Юный Аркадий никогда не любил останавливаться. Всегда рвался вперёд, туда в неизвестность. Он не понимал, как можно жить взаперти, когда целый мир открыт для любви, встреч, перемещения в пространстве... Но всегда выходило так, что он, как бумеранг, постоянно возвращался к тем, кто его покинул, лишь единожды решившись перешагнуть грань дозволенного. Это случилось после окончания средней школы, скорее из чувства мести к матери, чем от «квасного патриотизма»,   — на призывном пункте он написал заявление в Афганистан. И сразу же вырванной чекой гранаты последовала медицинская комиссия для годности к службе в странах с жарким и сухим климатом.
     О, как его тянули далёкие берега! Неизвестные страны! Война! Он грезил об этом ещё с юности, когда зачитывался рассказами Диккенса и Хемингуэя. Как хотелось ему испытать себя! Но эта бойня изменила его, провернула мясорубкой и выдавила, размазав по наивным мечтам и детским чаяниям до конца его дней.
     Аркадий Степанович поворачивает голову налево. Там толстая литая чугунная ограда, по которой текут многочисленные капли, сливаясь в затейливые ручейки его памяти.
   Восемнадцатого апреля Олимпийского года рядовой срочной службы Аркадий доставлен из Москвы в Ташкент, оттуда, двадцать пятого — самолётом в Кабул. Именно там, в  энской гвардейской отдельной десантно-штурмовой бригаде предстояло ему служить.
     У десантников всё всегда шло по плану. Плановые операции, плановые колонны и только душманы каждый день — как наряд вне очереди. Подбегут тихо сзади, колонну обстреляют, машины взорвут… Аркадия от этого трясло. Не раз и не два факелами горели над ним подбитые вертолёты. Но это было ещё не самое страшное.
     Несмотря на всю опасность погибнуть от выстрела в спину, Аркадий всегда рвался в патрулирование. Это казалось единственным, что могло успокоить его и отогнать дурные мысли. Движение — жизнь. Аксиома, которую он вывел: хочешь выжить — не стой на одном месте.
   14 февраля 1981 года, Джелалабад. День, который перевернул всю его последующую жизнь.
   В задачу группы патрулей разведбатальона входило проверить несколько аулов, лежащих на пути следования завтрашней колонны.
     Группу Аркадия возглавлял угрюмый лейтенант. Сегодня утром он получил весточку из Союза. От него ушла жена, и не просто ушла, а сбежала с каким-то уродом, штабной крысой.
      — А ну, колитесь, у кого тарьяк2 есть! Найду, хуже будет! Да не бойсь! Не бойсь, говрю! Душа требует!
   Гашиш нашёлся быстро. Раскурили тут же на броне БМП. Каждый сделал по затяжке. Передали по кругу.
А что, ребята! В подарок батальону, в честь забытых защитников отечества реквизируем у басмачей десяток баранов на шашлыки?
Никто не возразил. Только на днях одна из их колонн была обстреляна местными, но чтобы мстить за это, да ещё так... Такого в планы Аркадия не входило. И когда лейтенант завёл группу из десяти обкуренных шурави3 за дувал4, Аркадий невольно отступил в конец строя. Выбор пал на один из самых больших саманных дворов5.
            — Давайте сюда! Чувствую, тут пахнет жареным!
      Три девушки. Два беспомощных старика. Несколько детишек-семилеток.
           — Собх бахар, баба!6 Ого, какие тут овечки! Ну как таких не оприходовать. А ну, Аркаша, подержи-ка автомат! Уж больно молодки хороши! Кам-кам джиг-джиг7!
Что вы делаете! - Закричал Аркадий, и, подскочив, попытался удержать
лейтенанта за рукав. Но тот лишь расстегнул бушлат и, сорвав с себя, швырнул на голову рядового.
Не мешай, ссыкунок! - и жадно прорычал: «Я бабу уже полгода не видел!»
Хош Амадид8! Греби, ребята!
     От пудового удара Аркадия швырнуло на землю. Во второй раз подняться и броситься на разъярённое животное, которое мгновение назад было его командиром, рядовой не посмел.
     Старики даже не пытались сопротивляться. Они лишь беспомощно припали к земле и начали молиться. Отпускали поклон за поклоном, пока неверные глумились над внучками. Малолетние дети обступили аксакалов и горланили, и дёргали старцев  за седые бороды, всё пытаясь спрятаться за согбенные спины. А «интернационалисты» под руководством самого шайтана чётко распределили роли. Все автоматы, по примеру командира, были сброшены на хранение Аркадию. Разбившись на тройки, двое держали, а третий насиловал, пустив каждую, как самокрутку гашиша по кругу. И над этим всем стоял немой укор взгляда его бабушки...
     Сто двадцать минут боли, стонов, безумия. Аркадий обхватил голову руками и старался не смотреть. Один из мальчиков подбежал к лейтенанту и обхватил его за ногу. Ещё мгновение, и ребёнок был бы раздавлен. Но Аркадий успел вырвать его. Он схватил на руки семилетнее обезумевшее существо и, не скрываясь, отнёс его подальше за саман. Но никто этого даже не заметил.
     — Камак9! Камак! Ты понимаешь меня? Камак! Ну беги же, пока не поздно! Царандой10! Бисор11! Царандой!
      Выстрел из пистолета заставил Аркадия обернуться. Лейтенант, метясь в головы, начал добивать истерзанных жертв:
      — Огонь! Валите всех! Идиоты! Это же нелюди! Слить бензин и всё здесь сжечь! Огонь, я сказал!
      Насильники, выполняя команду, как зомби кинулись к оружию, но не успели. Их залил автоматный огонь Аркадия. Когда рожок закончился, он схватил другой автомат, расстреливая и расстреливая обезображенные тела своих сослуживцев.

II

     Вернувшись из ада, вчерашний шурави возобновил традицию гулять кругами и твёрдо решил забрать бабушку к себе. Он столько раз находясь в щекотливом ожидании пули-дуры представлял себе, как приедет, как его обнимет бабушка, и как он возьмёт её за руку и уведёт за собой, а потом, как они будут длинными зимними вечерами говорить буквально обо всём. Вернее, говорить будет он, Аркаша, а бабушка будет слушать, слушать...
     Аркадий Степанович постоянно пытается забыть, как перед ним предстала старая, дряхлая, выжившая из ума старуха, беспомощно пытающаяся связать убегающие от неё мысли. И, как приговор, слова участкового врача: «Не транспортабельна». Уже в последний миг расставания с внуком мелькнул свет разума, и бабушка виновато, жалостливо так, улыбнулась: «Видать, Аркаша, в последний раз я тебя вижу, сынок».
      Оставалось одно: перешагнуть эту боль. Оставить бабушку как есть на попечение её старших детей и вернуться в Москву в полном одиночестве обескровленного сердца.
   Используя льготу воина интернационалиста, он смог попасть на первый курс педагогического института, даже сдав экзамены на все тройки.
      Женитьба перечеркнула все планы.
     А женился Аркадий Степанович без оглядки. На первой встречной, — той, кто приманила его незатейливой лаской, как бездомную дворнягу. Просто как-то на очередном круге своей прогулки Аркадий заметил идущую впереди него девушку. Красавица шла и плакала. Долго Аркадий плёлся позади неё, всё не решаясь обойти. А когда собрался с духом и опередил, то, неожиданно для самого себя, повернулся, чтобы предложить девушке носовой платок. Круто так повернулся, не мог остановиться, даже когда они расписались — Аркадий  настоял на венчании. Думал, так надёжнее, так на века. Жить стали в маленькой однокомнатной квартирке, которая перешла супруге по наследству после смерти её матери. Не выдержало материнское сердце исчезновения старшей дочери.
     Но что-то не заладилось. Семейные отношения сразу перешли в разряд рутинных обязанностей. Молодая жена была категорически против обучения в институте, да ещё и такой «неденежной» профессии. Незапланированная беременность лишь подлила масла в огонь.  В конце концов Аркадий поддался на слезливые уговоры и бросил учёбу.
         Жена умерла при родах, оставив у него на руках красный сморщенный комочек.
        И вот тут-то и началась истинная каторга, когда нужно было и зарабатывать на жизнь и выкармливать это постоянно орущее, писающее и какающее существо.
      Родная мать была занята собой. Из всех родственников и знакомых жены нашлась только сердобольная соседка, которая вызвалась подменить Аркадия, пока тот вкалывал в ночную смену на мебельном комбинате. Мечты о поступлении в педагогический институт пришлось забросить.

          И всё-таки жизнь потихоньку стала налаживаться. От работы ему, как вдовцу, профсоюз выделил для дочки место в яслях. И потянулась длинная-короткая жизнь перебивания от зарплаты к зарплате. Время для отдыха находилось лишь в дороге, когда он, после бесконечного убаюкивания орущего младенца шёл по запасным железнодорожным путям на ненавистную работу.


III

      Прошло четыре года. Дочка подросла и превратилась в ожившую куколку. Аркадий не чаял в ней души. Как он любил брать её за руку и вести в детский садик, специально выбирая дорогу не из коротких! Слушать этого говорливого человечка и отвечать на невероятное количество самых непостижимых вопросов было для него истинным наслаждением.
     Аркадий успешно сдал экзамены в педагогический институт на заочное отделение по специальности «учитель младших классов». Учиться предстояло долгих бессонных шесть лет, но это того стоило. Аркадий надеялся, что уже через три года он получит диплом о неполном высшем образовании, и уже в первый класс дочка пойдёт именно в ту школу, где её отец непременно получит место учителя младших классов.
     От осознания этого у Аркадия захватывало дух, и откуда-то появлялись новые  невиданные доселе силы.


IV

      Весть о смерти бабушки в первый момент, на удивление, не произвела на Аркадия никакого впечатления. Только пришедшая с этим известием мать неприятно поразила его своей неожиданной переменой в образе. Аркадий не общался с ней с момента рождения дочери. Перед ним предстала ещё не увядшая, прекрасная своей женской красотой, но чужая женщина, облачённая в монашеское одеяние. За эти четыре года она уже успела принять монашеский постриг и взять обет послушания и отречения от мира. Аркадий смерил мать испытующим взглядом и пригласил на кухню. Что-то в её походке неуловимо изменилось. Да и сама она как-то уменьшилась в росте. Мать присела напротив него, перебирая в руках чётки. Параманный крест бесстыдно расположился между её высоких, не стесняемых ничем грудей, резкие очертания которых не могли скрыть ни новенький чёрный подрясник с выбивающейся из-под него, как бы случайно, сорочкой, ни одетая поверх свободная ряса, сработанная в виде стильного демисезонного пальто. Венчал одеяние клобук, который новоявленная монахиня несла на голове, как императрица корону. Молчали долго.
Знаешь, у меня изменилось имя моего небесного покровителя.
Мирские поклонники тебя уже не устраивают?
Не богохульствуй! Я полюбила Бога больше, чем себя! Представляю, в каком грехе ты воспитываешь свою дочь!
Она ещё и твоя внучка, бабушка.
     Монахиня нервно, инстинктивно положила ногу на ногу, и только тут Аркадий понял, что его смущало. Он никогда не видел мать в тапочках.
     «Надеюсь, хоть теперь-то она трусы надела,» — совершенно некстати мелькнуло у него в голове.

V

     Когда тебе за восемьдесят пять, и большинство людей просто вычеркнуло тебя из списка живущих, на ум невольно приходят гнилые мысли. Ты чувствуешь себя как побитое яблоко, которое начинает гнить снаружи, хотя сердцевина цела и семя жаждет продолжения рода.
     Аркадий Степанович прекрасно помнит, тот день, когда его привезли сюда, ещё слабого и беспомощного после очередного сердечного приступа. Но он выкарабкался. Он живучий. Несмотря на разрастающийся артрит – ежедневная прогулка по территории плюс восемьдесят пять приседаний — по количеству его полных лет. Так странно! Откажись Аркадий Степанович тогда от этих ваучеров, и быть может, его судьба сложилась бы по-другому. Но он прекрасно понимает, что у истории нет сослагательного наклонения. Последние годы он посвятил труду всей своей жизни, который ему так и не удалось завершить. Не в этой же старушечьей вони выводить постулаты «О взаимоотношениях семьи и школы»!
     Аркадий Степанович всё ещё полон сил и энергии. Он так мечтает о встрече со своими взрослыми внуками и уже подросшими правнуками. И что годы? Что эти года для того, кто не взял от жизни и толики того, что мог бы взять и отдать за это сторицей!

VI

     За год до развала Советской империи они с дочкой пошли в первый класс. Аркадий — учителем, дочка — его ученицей. Учёба ей давалась легко. Ещё бы, ведь читать она начала еще с четырёх лет. Малышка стала для отца его первой ученицей, милым подопытным кроликом, на котором он отрабатывал все изучаемые им в институте замысловатые приёмы и новомодные принципы обучения. Так что в первом классе новичком, скорее, чувствовал себя Аркадий Степанович.
    К концу четвёртого класса у дочери открылись невероятные способности к иностранным языкам, и Аркадий Степанович сделал всё от себя зависящее, чтобы этот дар развивался.
     Задержавшись на «заочке» семь, вместо положенных шести, лет, диплом о высшем образовании Аркадий получал уже в «независимой», очевидно, от собственного народа, России.
     Уже прошла волна приватизации, на которой Аркадию достались не только его, но ваучеры коллег – приличная часть участка болотистой земли в подшефном их школе совхозе.
     Денег катастрофически не хватало. Зарплата обесценивалась день ото дня. И общественную нагрузку по распространению ваучеров Аркадий Степанович, единственный мужчина в школе после увольнения военрука и физрука, воспринял мужественно. Но в какой-то момент он не выдержал бесконечных подколов коллег о том, что он «распыляет Родину на фантики».
     И тогда Аркадий совершил безумный поступок. Уязвлённый, он взял в кассе взаимопомощи пять тысяч рублей и просто скупил все имеющиеся у коллег ваучеры, после чего в школе за ним закрепилось прозвище «чокнутый». Но ненадолго.
    Инфляция быстро погасила убытки совестливого педагога. И уже через полтора года Аркадию без особого труда удалось закрыть свой долг, который при СССР рядовому учителю суждено было бы выплачивать, как минимум, десятилетие.
    А ещё через три года после вышеупомянутых событий выяснилось, что его болотистые земли полны торфа. Недолго думая, с решительностью афганца, Аркадий Степанович продал все свои ваучеры и выручил за них ни много ни мало — четыреста пятьдесят тысяч американских «уе».
     С бедностью было покончено.
      К этому моменту талантливый педагог подготавливал к выпуску из младшей школы уже второй свой класс.
     И под завистливые пересуды обиженных коллег – военрука и физрука, которые к тому моменту вновь вернулись в школу, Аркадию пришлось пройти через два беспочвенных по своим претензиям суда, которые он благополучно выиграл и после выпускного вечера навсегда распрощался с преподаванием в средней школе.
   А в августе того же года был объявлен технический дефолт.
  Доллар взлетел больше чем в три раза. Так что к январю девяносто девятого Аркадий, мудро не разменяв свои «зелёные» на «деревянные», стал миллионером, хоть и в рублёвом эквиваленте, имея за душой девятку с шестью, такими нечаянными для него нулями.
    Но, вместо того, чтобы вложить эти деньги в какой-нибудь бизнес, Аркадий отнёс все свои сбережения в недавно открывшийся у него в городе швейцарский банк. А уже через год, удвоив свой капитал, отправил свою пятнадцатилетнюю дочку для дальнейшего обучения в частную школу в Англию, под радостные возгласы новоявленной принцессы.
          Из этого вышла целая история.
     Сначала они скурпулёзно выбирали варианты в интернете, затем долго переписывались с тремя престижными колледжами из Лондона, Оксфорда и Кембриджа. Но даже после всей этой титанической работы пока не могли решить, куда поступать дочери. И тогда, в качестве подарка дочке к Восьмому марта, Аркадий решительно собрал чемоданы, и они поехали на «смотрины». В Англии их встретила прекрасная солнечная погода и очаровательный агент – русскоязычная девушка, которая должна была сопровождать их миссию в течение всей поездки. Её фирма специализировалась на устройстве иностранных детей в элитные учебные заведения.
      Всё было как в каком-то сумасшествии.
  Отец и дочь чувствовали себя чем-то средним между прогуливающими контрольную работу двоечниками и властелинами мира. Ужасно сосало под ложечкой и хотелось всего и сразу.
     Они объездили все выбранные школы и несколько рекомендованных.
     То, что понравилось после телефонного общения, вызывало отторжение воочию и наоборот. Когда же созрел окончательный выбор (а сделан он был в конце мая), путешественники наконец-то, распаковали чемоданы в старинном кампусе Хеддингтон при Университете Оксфорд Брукс, где дочка плотно начала заниматься английским с местными педагогами. При этом выяснился удивительный факт. Иностранным языкам в постсоветских школах намеренно учили неправильно, и даже сами преподаватели не догадывались об этом, будучи, в свою очередь, одураченными системой и требуя от учеников того, что вбивали в их, свободные от посещения «заграниц», головы, в вузах, заточенных под «железный занавес».
    Вернулся Аркадий в Россию с тяжёлым сердцем и чугунной головой, и первые три месяца вынужден был выслушивать долгие телефонные жалобы и рыдания дочери. К сентябрю дочке стало полегче, так как она преодолела первую ступеньку своего английского образования.
     Двухлетний курс предварительной учёбы дочери в Англии обходился в сорок тысяч фунтов стерлингов, что, вместе с оплатой университета для семейного бюджета Аркадия Степановича стало равноценно строительству моста тысячелетия12 для английского правительства.
     Сам же Аркадий Степанович, находясь в полном расцвете сил тридцативосьмилетнего мужчины, отметил Миллениум поступлением в  аспирантуру, где развернул воистину титаническую деятельность. В течение следующих двух лет он успешно защитил  кандидатскую по соисканию учётной степени кандидата наук. Это дало ему право преподавания в родном вузе.
      Параллельно педагогическим успехам Аркадия Степановича продвигалось и обучение его дочери, которая к тому времени уже знала английский не хуже англичан, плюс, имея на руках отличный аттестат, в октябре 2002 года подала заявление в хирургический колледж Оксфордского университета. Самое трудное в этом деле для дочери оказалось заполучить рекомендательные письма и добиться разрешения на обучение в вожделенном колледже, но и с этой непростой задачей кошелёк её отца совладал.
     Аркадия Степановича взволновала образовавшаяся двойная наценка на обучение, ведь изначально планировалось подавать документы на экономический факультет, а дочь отчего-то решила поступать на медицинский. Аркадий Степанович считал, что экономический – это «и вес, и престиж». Да ещё и в два раза дешевле. Медицинское же образование, и даже одно из лучших в мире, можно было получить и в Москве, причём совершенно бесплатно, но дочка так слёзно умоляла позволить ей поступать на медицинский именно в Оксфорд, что Аркадий Степанович сдался. И, хотя по его мнению, это было, мягко говоря, решение не из лучших, как со стратегической, так и с экономический точки зрения, дочка торжествовала.

    Дело оставалось за малым — восемь тысяч фунтов в год на проживание и почти пятнадцать с половиной тысяч (вместо восьми тысяч) фунтов в год непосредственно на само обучение в самом старинном (после Болонского) университете Европы, а также первого университета в самой Великобритании.

    Сердце отца трепетало.
    Он всё чаще рассказывал об учёбе дочери не только коллегам, но и студентам. По институту поползли самые невероятные слухи, и, в конце концов, пришлось вмешаться ректору, который не без желчного раздражения вызвал Аркадий Степановича на ковёр.

VII

     За все эти годы Аркадий Степанович не потратил на себя и цента из тех, нежданно свалившихся на его голову богатств. Практически всё ушло на обучение дочери. И, тем не менее, на банковском счёте оставалась ещё внушительная сумма, которой с лихвой должно было бы хватить на непредвиденные расходы.
     Аркадий Степанович прекрасно помнит тот день, когда ему позвонили из первой городской больницы и попросили срочно приехать. Впереди ещё было две пары лекций, и их пришлось снять. То, что ему сказали по телефону, резануло сердце. Для разрешения на срочную операцию требовалась подпись ближайшего из родственников. Оперировали мать.
     Аркадий не видел её с момента известия о смерти бабушки. И вот теперь, очевидно, между жизнью и смертью оказалась она сама.
     Как так получилось, что мать, самый, что ни есть на свете родной человек, стала для сына кем-то не просто чужим, но инородным телом, раковой опухолью, которая подмяла, сожрала, загубила его счастливое детство?
     До трёх лет молодая и здоровая девушка, вчерашняя выпускница вечерней школы выкармливала маленького Аркашу грудным молоком, которое было настолько в изобилии, что излишки приходилось сцеживать. Об этом Аркадий знал не только со слов бабушки. Этим, безусловно, ярким фактом, любила при случае козырнуть мать, особенно, после очередной бессонной ночи, когда у неё до утра задерживался новый знакомый.
     Она так и начинала любой неприятный разговор: «Да я тебя до трёх лет молоком выкармливала!». Возражений со стороны Аркадия быть не могло.
    Спасибо тебе, мама, что приютила в утробе на девять месяцев и не сделала аборт!
      Этот её неожиданный постриг в монахини тогда больше удивил, нежели обескуражил сына.
     Ну не верил он, что она сможет полюбить кого-то больше себя!
    Да и в монашеской одежде мать больше рисовалась, чем действительно желала постичь великое таинство веры.

     В больничном холле пахло ладаном и валерьянкой, оттого-то сразу бросилась в глаза свита, сопровождающая мать.
     Это впечатляло: два десятка монахинь смиренно сидело на лавках, оккупировав все свободные места.
      Аркадий вздохнул. Да, умеет мать развернуть деятельность. Как это на неё похоже! И, стараясь не смотреть никому в глаза, он подошёл к окну администратора.
     Назвав фамилию и не получив должного результата, он сообразил, как нужно действовать.
Что же вы сразу не сказали, что вы сынок игуменьи!
  «Ничего себе, как мать в гору на службе у Бога-то пошла!» - мелькнуло у Аркадия в голове, и в тот же момент испуганными галками вскочили монахини и обступили Аркадия.
     Великовозрастные и совсем юные, полные и худые, красивые и страшные, все они смотрели на него с благоговейным трепетом.
Так вот вы какой, сынок нашей игуменьи! - Ответила за всех самая пожилая и цыкнула на остальных. – Нечего мешать рабу божьему Аркадию! Не зря нарекла тебя мать в честь почитаемого святого Аркадия Константинопольского и Палестинского! Иди же с миром и сделай, что должен сделать!
     «Сумасшедшая старуха. Они что, все такие?»
      В кабинете с табличкой «Заведующий онкологическим отделением» никого не было. Проходящая мимо медсестра попросила подождать.
            К Аркадию вышел навстречу молодой, но уже потасканный красавец в зелёном халате и шапочке.
Лицо его ещё хранило след от марлевой повязки, которая была просто спущена на шею. Крепко пожав руку ещё влажной от резиновой перчатки клешней, он начал без лишних церемоний, круто взявшись за дело:
      —  Сегодня к нам поступила ваша мать с предварительным диагнозом «болезнь Боуэна»13. Чтобы вам было проще понять — это рак языка. Время почти упущено. Опухолевый очаг запал. На нём возникли эрозии. Если бы это было месяц назад, то можно было бы обойтись химиотерапией, но сейчас, так как инвазия опухоли идёт вдоль сосудов и мышечных волокон, высока частота регионарного метастазирования. Радикальность может быть достигнута лишь путём удаления всей мышечной структуры анатомической области, которая поражена опухолью, и удалением в одном блоке с первичной опухолью содержимого подчелюстного и подбородочного треугольников. Таким образом, в лечении регионарных метастазов ведущим является только хирургический метод.
      — Я понимаю. – Аркадий не сомневался ни секунды.  – Я должен подписать разрешение на операцию. Но почему она сама не могла это сделать? – Аркадий так и не смог произнести слово «мама».
Видите ли, тут есть один деликатный момент. У нас в больнице нет надлежащего опыта и главное, базы. Я могу прооперировать, но не гарантирую успеха, слишком сложный случай. Однако, выход есть. Если у вас есть средства, то я предлагаю провести лечение в немецкой клинике. Адрес и контакты я дам. Дело в том, что немецкая медицина отличается высоким качеством и современными технологиями, которые могут справиться с самыми тяжёлыми заболеваниями.
Доктора понесло. Слово «цена» косило Аркадия пулемётной очередью:
 — Предупреждаю — за прекрасный результат придётся платить высокую цену. И, тем не менее, цены в местных клиниках можно сравнить с ценами высококлассных московских... – незаметно для самого себя хирург всё ближе и ближе надвигался на Аркадия, одновременно с этим повышая децибелы своего драматического баритона.
     – В то же время они ниже, чем в других европейских государствах, – продолжал врач. — Так что за высокое качество предоставляемых услуг клиент платит вполне адекватную цену. Кроме того, до Германии не так уж далеко. Добраться туда можно даже на поезде. Хотя, в вашем случае, лучше выбрать самолёт.
      Аркадий Степанович, отступая, наткнулся на стул и сел.
О какой сумме может идти речь?
Вообще, операции при онкологических заболеваниях в зависимости от поражённых органов обходятся от двухсот шестидесяти тысяч до двух миллионов рублей, при различных саркомах. Плюс дорога.
Аркадий попытался сглотнуть подступивший металлический привкус.
Хорошо. Предположим, у меня есть данная сумма. Куда я должен перечислить деньги?
Боясь спугнуть удачу, доктор на секунду замешкался, выдохнул и вкрадчиво заворковал:
Для начала деньги перечислять никуда не нужно. Достаточно справки из банка о вашей кредитоспособности.
Скажите, вы можете избавить меня от контакта с матерью?
Разумеется! Если не возражаете, транспортировку больной может взять на себя наш коммерческий отдел. Детали оплаты оговорим позднее. И... вы действительно не желаете посетить вашу мать?
Нет. И у меня к вам одна деликатная просьба, – прежде чем задать следующий вопрос, Аркадий в нерешительности поёрзал на стуле.
У вас здесь есть чёрный ход?
Чёрный ход?
Видите ли, там внизу... в холле... - Аркадий Степанович сморщился в гримасе отвращения, – я не хотел бы второй раз пресекаться с этими пингвинами...
О, я вас понимаю, — неожиданно драматический баритон хирурга поднялся до высот лирического. — Да-да, через приёмное отделение, всё через приёмное отделение. Я лично вас провожу.
Хирург, не давая Аркадию опомниться, буквально навис всем своим телом над новой жертвой платной медицины.
Подпишите, пожалуйста, эти два документа. Так, чистая формальность. Вот этот — о том, что Вы под свою ответственность отказываетесь от операции у нас в клинике, и вот этот, — о том, что вы доверяете нашему коммерческому отделу все финансовые действия, связанные с дальнейшей транспортировкой  и лечением вашей матери за пределами России.
Где, Вы говорите, подписать?
Здесь и здесь, пожалуйста, - указал внезапно раскрасневшийся красавец и, от греха подальше, отвёл нетерпеливый взгляд.

VIII
     Вовремя узнать свою болезнь — уже наполовину вылечиться. Разве  это  действительно так? Когда, еще студентом, Аркадий узнал о гинекофобии14, в его сознании вдруг всё стало на свои места, хотя легче от этого не сделалось.
       Его женитьба скорее была криком о помощи, нежели желанием создать семью.
       «Все вокруг думают, что я праведник — храню верность своей покойной супруге. Но ведь она была такая же сука, унижающая меня не меньше, а может даже изощрённее, чем мать. И, какое счастье, что моя дочь иная! И это великое счастье заботиться о ней, той, кто никогда не предаст.»
     За всё время дочка со своей бабушкой виделась лишь несколько раз.
     В последний раз как раз тогда, когда мать пришла сообщить о смерти бабушки.
     Чужая женщина. В чужих одеяниях. С чужими мыслями, где нет места конкретному человеку.
     «Возлюби ближнего, как самого себя». 
     А как это можно сделать, если в сердце нет места ничему, кроме собственных амбиций и гордыни?
     Деллюзия Капграса15 нервно курит в стороне!

IX

       О всём ходе лечения Аркадию сообщали лично, отчасти из-за немецкой педантичности, а также, безусловно, из-за финансовой составляющей. То, как спасали пациентку, для далёкого от медицины человека вызывало удивление, граничившее с обескураженностью.
     Если в двух словах, то вначале была ампутирована большая часть языка, после чего был взят кусок из области живота, именно из этих тканей был сформирован новый язык, а недостающую часть, вырезанную из живота, компенсировали частью живой ткани из ляжки.
    Волосы дыбом вставали не только от получаемых уведомлений о ходе многочисленных фантастических операций, но и о том, как стремительно таяли деньги на счёте. И когда пришло финальное уведомление, то Аркадию пришлось признать: оставшихся средств ему с дочерью хватит только-только на покрытие финальных расходов оставшихся трёх лет учёбы.
      Мать позвонила через неделю после успешной операции и почти сразу же попросила продлить её пребывание в реабилитационном корпусе еще на недельки две. Получив вежливый отказ, она интенсивно завращала ещё не слушающим её языком:
Я всежда жнала, жто ти прижимистый... Ну жто ж шпашибо и на этом!  - и бросила трубку.

X

       Денег на покрытие обучения в Англии катастрофически не хватало. Аркадию Степановичу пришлось перебраться в студенческое общежитие, а свою квартиру сдать.
        Но самое печальное оказалось в ином. Дочка закончила университет и не смогла найти работу. Неправильно был сделан и выбор специальности, и после кризиса профессия врача оказалась не востребованной. С визой начались засады. Рабочую она сделать не смогла, а для гостевой закончились отцовские средства. И после девяти лет учебы плюс несколько лет безуспешных поисков работы ей пришлось вернуться в Россию.
Почему? Ты можешь объяснить почему, ты перестал присылать мне эти грёбанные деньги?!
Денег больше нет. Я же говорил тебе. Твоей бабушке срочно понадобилась операция в Германии, и на это ушло всё, что оставалось от оплаты за твоё обучение и проживание в Великобритании.
        —  Подожди-ка. Ты хочешь сказать, что при бесплатной медицине тут, ты отправил её в Германию? Зачем? Я ведь сама медик! В худшем случае, — и самое страшное, что могло с ней произойти, — это ампутация языка! И что?! От этого то не умирают! Да она всё равно монахиня хренова! На кой ей язык! А я из-за этого себе судьбу искалечила! И почему я должна жить с тобой в этом замызганном общежитии! Где моя квартира? Квартира моей матери? На каком основании ты её сдал? А ты у меня спросил? Немедленно выселяй из неё этих уродов! Факин крейзи Раша!
Дочка, успокойся. Я понимаю, что ты сейчас огорчена. Успокойся, пожалуйста. Я же тебе уже всё объяснил.
Объяснил? Объяснил он! Ты совершенно безмозглый отец! Да ты вообще меня никогда не любил! Решил сбагрить меня в эту чёртову Англию! Знаешь, как мне там было плохо?! А тебя не было рядом! Тебя никогда нет рядом, когда это нужно! Что ты мне можешь предложить сейчас? Аспирантуру в этом занюханном институте? После того, где я училась? Зачем ты вообще меня туда отправил! Не-на-вижу тебя!
Доченька, ну успокойся! Ведь я же люблю тебя!
Любишь? Да кому нужна такая любовь? Fucking love! Ты вообще представляешь каково это — чувствовать себя уродкой, третьим сортом, хуже даже этих полуграмотных индусов! Там надо мной все смеялись! Понимаешь! Все!
Но ты же сама хотела учиться за границей...
Мало ли чего я хотела! А если я сейчас наркотики захочу! Ты что, мне принесёшь? Добрый папочка! Вот старпёр! Да ты неудачник! Понимаешь? Ты по жизни неудачник! Такие деньги профукать! И на что? На эту мерзость с йоркширским акцентом!

      Аркадий Степанович не дослушал. Он вышел на улицу и, как пьяный биатлонист, вырулил на штрафной круг своей спасительной прогулки.
     Боже мой, какая это боль, когда тебя обвиняют в том, что ты не совершал! Додумывают за тебя. Долечивают тебя и считают, что именно всё так и есть на самом деле. Как это страшно, когда родная мать так и не научилась быть родной, так и не научилась любить и быть любимой собственным сыном! Это мерзкое послевкусие детства... эта никогда не заживающая рана детского одиночества, которая во взрослой жизни по нарастающей ещё больше разит, ещё больше выковыривает из тебя самое гнусное, самое пагубное для тебя. И тебе больно. Больно и противно жить с этим, но не жить ты не можешь, и вот уже твоя дочь, глядя на тебя, копирует эту гадость нечеловеческого общения. И ты зажат между молотом и наковальней. Родной матерью, полной беспричинной злобы на тебя и дочерью, которая множит эту боль ОЛАКРЕЗом — ЗЕРКАЛОм её бабушки.

XI

      Этот разговор произошёл без малого сорок лет назад. С того времени дочка успела блестяще закончить клиническую ординатуру МГУ, удачно выйти замуж за одноклассника по Оксфорду, отпрыску российского никелевого магната, родить троих мальчиков и стать министром здравоохранения... Но простить своё тогдашнее бегство из Великобритании она отцу так и не смогла.
     Мать Аркадия Степановича, несмотря на свой почтенный возраст в сто пять лет, достигла совершенного отчуждения от мира для связи с Христом, возложив на себя Великую Схиму16.
 Перед своим добровольным заточением монахиня призвала к себе шестидесятичетырёхлетнюю внучку, саму уже дважды бабушку, и благословила на общественные деяния во славу Господа, что в мельчайших подробностях можно было лицезреть на всех христианских сайтах, освещающих такого рода события, а также в перепостах миллионной аудитории поклонников великой отшельницы.
       Сам же Аркадий Степанович, видевший изредка своих внуков и ни разу не подпущенный к олигархическим правнукам, вплоть до его принудительного переселения в дом престарелых в мае 2045 года, получил учёное звание профессора и даже несколько лет успел проработать в должности ректора, пользуясь безмерной любовью у студенческой братии как за его демократизм, так за и безмерное рвение в своём деле. Впрочем, когда подошёл срок безукоризненной работы изношенного сердца и его с почётом отправили на ненавистную пенсию, оказалось, что служебную квартиру необходимо оставить, а у влиятельной дочери и его великовозрастных внуков для Аркадия Степановича не нашлось ни места, ни времени.
      О, молодость, молодость...

     Сегодня 22 сентября 2047 года. Воскресенье. У дома престарелых стоит подъехавший автобус. Аркадий Степанович удивлён. Он внимательно всматривается. И, сквозь уже успевшие пожелтеть, но еще достаточно крепкие, чтобы не сорваться, кленовые листья, пытается разглядеть — кого же судьба уготовила ему в столь неурочный час?
     Двери автобуса раскрываются, и оттуда выходит она, его бабушка. И сразу же запахло зрелой осенью, и к горлу подступает мальчишечий комок. И сердце оторвалось и выпорхнуло навстречу к ней. Той, единственной, кто так его любил. Аркадий Степанович забывает про свой артрит и твёрдо делает первый шаг, затем второй, третий. Его ноги не чувствуют под собой земли. Круг замкнулся. И теперь эта бесконечность принадлежит только ей и ему, потому что она приехала за ним.
Она идёт к нему. Она заберёт его отсюда. Сколько бы шагов между ними не осталось. Он это знает.

Алексей Анатольевич Карелин

Москва. Сентябрь 2013 года

Редактура Ники Кеммерен

18 июня 2014 года


Рецензии
На это произведение написано 6 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.